Три сезона российского времени: Оттепель, стужа, листопад, Валерия Новодворская, Новое время, № 29, (18.07.2004)

На Таганке новая серия того печального сериала, который называется «советская история» и который никак не кончается, даже вопреки календарю и титрам, которые пошли через экран в августе 1991 года. Слово «конец» было, но happy end’a не случилось. После бесконечных, ржавых, тяжелых, окровавленных солженицынских кирпичей в прозе — легкие, печальные, прекрасные опавшие листья любимовской поэтики, которые уносили потерявших место в жизни, корни и будущее пастернаковских героев из «Доктора Живаго». Не сель, не лавина, не лава, не последний день Помпеи, не ковровая бомбардировка, а вечный листопад.
Три сезона российского времени: оттепель, стужа, листопад. У нас нет ничего вечнозеленого, ничего, что бы устояло под «калеными холодами» (Ирина Ратушинская). Унесенные несколько лет назад осенним вихрем Лара и Юрий Живаго; пошедшие еще до перестройки ко дну герои трифоновского «Обмена», («Спасите наши души! Мы бредим от удушья»); Владимир Маяковский, сметенный в могильную яму мордатыми, краснощекими комсомольцами — за несовременную упадническую печаль, за ностальгию, за то, что умел писать стихи… Отпетый и помянутый еще в конце семидесятых Михаил Булгаков, которому Юрий Любимов в «Мастере и Маргарите» зажег вечный огонь…
Там, где в прозе — кирпичи, в поэзии — опавшие листья. «Ах, это осень. Это осень вытаскивает из мешка чеканенные сентябрем червонцы… Это она, она, она, разметав свои волосы зарею зыбкой, хочет, чтобы сгибла родная страна под ее невеселой, холодной улыбкой…» (Сергей Есенин, «Пугачев»).
День Поминовения вообще стал для Таганки днем традиционного сбора. Может быть, прокляты: поколением, современниками, властью, официозом, чекистами, обывателями. Но не забыты ни художниками, ни потомками со стороны интеллигенции. Сколько было тризн с начала девяностых! Проводили студентов и нонконформистов, интеллигентов из первого солженицынского круга. Проводили скорбные тени Станиславского, Немировича-Данченко и мхатовцев из «Театрального романа». Проводили по второму разу диссидента Пушкина из «Онегина». Проводили Малевича, Мандельштама, Зинаиду Гиппиус, Гумилева из «До и после»: символистов, акмеистов, блестящих, бесценных, хрупких, как хрусталь, унесенных той же осенней непогодой, что и Пастернак и его герои. Кто-то успел вскочить в шлюпку философского парохода и выжил, как Гиппиус; кто-то не успел, и его добили здесь, как Гумилева и Мандельштама. Кто-то провел в расконвойке советской зоны всю жизнь, как Анна Ахматова.
Таганка все еще летает в облаках, в тумане на исходе дня, вместе с журавлями в небе, в которых воплотились души русских поэтов с их несбывшимся идеалом, и в том строю всегда есть промежуток малый — для следующей премьеры, потому что никому никогда не повезет: журавль в небе не достанется, но и синицы в руках не будет.

Таганка — наша Антигона. Она оплачет, и окропит, и принесет жертву музам за всю замученную литературу додонцовского периода. «Душа моя, печальница о всех в кругу моем, ты стала усыпальницей замученных живьем…» Кто это знал лучше Пастернака, для которого Нобелевская премия стала Голгофой, и Булгакова, тщетно мечтавшего о заступничестве хотя бы Дьявола и его свиты!
Но и Воланд здесь помочь не мог, советская система поставила вне закона и Иешуа Га-Ноцри, и Понтия Пилата («пилатчина!»), и самого Сатану. Со Сталиным не справились ни Азазелло, ни Коровьев, ни Гелла. Удрать с Мастером и Маргаритой, вывезти их в свой свободный загробный мир — это все, что они могли.
Новый спектакль Юрия Любимова — о том же. На этот раз отпевали обериутов. Безобидных Хармса и его коллег. «Идите и остановите прогресс». Это название спектакля. А в реальности ничего нельзя было остановить: ни мельницу репрессий, ни бетономешалку, ни мясорубку. Вы спросите: а этих-то за что? Ну, Гумилев пил чай у Таганцева и писал листовки, Мандельштам заклеймил Сталина в стихах, Гиппиус жалела об Учредительном собрании. Но за что обериутов? А вот за это. За веселый абсурд. За пародии. За то, что у них были не постные, не партийные, не идейные рожи. За поэтический кубизм.
Тоталитаризм — это прописи. Здесь шаг влево и вправо — и впрямь побег. Можно только по колее. «Так держать, колесо в колесе, и доедем туда, куда все» (В. Высоцкий). Один из самых ранних спектаклей Таганки — «Антимиры» по Андрею Вознесенскому. Тот тоже много думал об обериутах. И сквозной мотив (главная тема) того давнего спектакля 1965 года кончался так: «…Летят вдали красивые Осенебри. Но если наземь упадут, их Человолки загрызут». За что? За то, что красивые и непонятные. Непонятное, многозначное, зашифрованное пугает страну, стоящую по стойке смирно, страну кроликов и удавов. «Построенную» страну. Удавы не хотят, чтобы кто-то пугал их корм и мешал пищеварению. Кролики боятся, что попадут в соучастники или в очевидцы. Ни тиранам, ни рабам непонятное не нужно. Новое, пугающее, непривычное.
Человолки загрызли всех, кто был не сер, кто не спрятался под корягу, кто высовывался, кто не мимикрировал. Безродные генетики. Безродные кибернетики. Безродные космополиты. Безродные акмеисты и символисты. Безродные обернуты. Безродные НТВэшники и «ТВ-шес-терочники». Безродные олигархи «ЮКОСа».
Ну почему обернуты не ушли лет на 20 за табаком, как советовал им Галич?
Хорошо, что есть Таганка. Она хоть похоронит по-человечески. «Тела их бальзамируя, им посвящая стих, рыдающего лирою, оплакивая их, ты в наше время шкурное, за совесть и за страх стоишь могильной урною, покоящей их прах…»

Валерия Новодворская, 18.07.2004