Благотворительный фонд
развития театрального искусства Ю.П. Любимова

С Любимовым не расставайтесь, Российская газета, (29.09.2007)

В это трудно поверить: его социальный и человеческий темперамент, неожиданные и резкие повороты его судьбы, наконец, его харизма, которая позволяла ему делать непозволительные вещи, собирать и удерживать вокруг себя самых ярких и резко несхожих людей — все это, точно в сказке, обновляло его кровь. Уроки свободыВ самом деле — однажды в одночасье из среднего советского актера на амплуа героя-любовника или социального героя он превратился в легендарного режиссера, создателя оппозиционной, почти диссидентской «Таганки». Так же стремительно он лишился своего театра и страны, и все же, вернувшись, второй раз вошел в те же стены и построил в них новую, молодую жизнь.«Таганка, девочка, девчонка, дрянь!/ Что ты наделала, ты только глянь!», — писал Леонид Филатов под литературной маской Андрея Вознесенского. «Таганка» и вправду наделала немало: не одно поколение она учила головокружительному чувству свободы, строптивости, веселости и неприрученности мысли. С самого того дня, когда в апреле 1964 года Юрий Любимов привел из «Щуки» в стены старого Театра драмы и комедии на Таганке свой актерский курс и водрузил на его стене портреты Брехта, Мейерхольда и Вахтангова, присовокупив к ним Станиславского, в Москве появился остров свободы. Это потом можно будет говорить, что свобода была относительной, отмеренной ровно настолько, насколько позволили власти. Но кто знал границы этой свободы в стране тотальных запретов, прежде чем Любимов не стал проверять их своими боевыми вылазками?Собственно, Любимов осуществлял на Таганке самую необходимую миссию эпохи: рассказывал об одиноком противостоянии человека режиму. Так просто и так ясно это предстает теперь, когда вспоминаешь трагически и звонко дрожащий голос Славиной, игравшей доброго человека из Сезуана, Гамлета — Высоцкого, читавшего стихотворение Пастернака: «Я один, все тонет в фарисействе» так, что хотелось выть от безнадежной тоски. Печального и одинокого Дальвина Щербакова-Мастера и его отчаянную подругу Маргариту-Нину Шацкую, роскошную красавицу, летящую на качелях прямо над головами у зрителей. И Маяковский — хоть их было пятеро в спектакле «Послушайте!», и Пушкин в таком же количестве в спектакле «Товарищ, верь…», и Хлопуша в есенинском «Пугачеве», и Галилей — все они учили мужеству самостояния. Того самого самостояния, которое, по словам поэта, есть залог величия человека. В сущности, что бы он ни ставил — поэтические спектакли, ревю на темы отечественной истории, классику — он сочинял истории о художнике и власти, об их вечном противостоянии и вечном драматизме этих отношений. Власть поэзииЛюбимову ничего не нужно было изобретать. Его театральное мышление устроено поэтическим образом. Не описывать реальность, пользуясь принципом правдоподобия, но создавать ее — таков был принцип избранного им театра. В самом деле, о каком правдоподобии могла идти речь для жителя кафкианской страны, страны абсурда, в которой Любимов создавал свою хулиганскую «Таганку»? Потому его Муза становилась с каждым годом все трагичнее. Поэт в его театре всегда умирал, его всегда убивали. Хлопуша-Высоцкий кричал надсадным голосом Есенина, это Есенина, а не Пугачева убивали в его спектакле, и это по нему проливали слезы его зрители. Как потом проливали слезы по Пушкину и Маяковскому, Когану и Багрицкому, Ахматовой и Пастернаку. В канун своего 85-летия Любимов поставил спектакль «До и после» — реквием по убиенному Серебряному веку. 40-летию «Таганки» он посвятил спектакль «Идите, и остановите прогресс» — о тех, кто входил в знаменитое ОБЭРИУ («Объединение реального искусства»), кто осуществил в 30-е годы последний открытый побег из системы тотального контроля над языком и мыслью и расплатился за это жизнью. Всегда боровшийся с социумом, всегда игравший роль того, кто противостоит магистральному направлению в искусстве и официальной идеологии, Любимов вновь умудрился сделать независимый жест: отрицая всякую моду и потребности «времени», он заговорил не о социуме, а о культуре и человеческом духе. И в этом заключен главный смысл его последних творений. Так же бесстрашно, как когда-то о свободе в несвободной стране, он начал размышлять о метафизике смерти. Интересно, о чем будет его новый спектакль?Репетиции без оркестраВ день юбилея Юрия Любимова в Театре на Таганке состоится премьера его нового спектакля «Горе от ума». Побывав на репетиции, понимаешь: чтобы вычислить настоящий биологический возраст Юрия Петровича, 90 лет надо делить как минимум на два. С молодых актеров таким градом лился пот, что отклеивались усы. А режиссер был готов продолжать репетиции и дальше, если бы не его супруга Каталин, тщательно следящая за его образом жизни, здоровым меню и режимом работы….Актеры легендарной Таганки рассказывали, что у каждого из них был свой изощренный способ обратить на себя внимание художественного руководителя и заслужить его любовь — а за любовь Любимова его премьеры действительно боролись. Алла Демидова придумывала себе умопомрачительные наряды и короткие юбки; Зинаида Славина врала, что у нее цыганские корни, так как бабушка Любимова была цыганкой; Николай Губенко щеголял безупречным знанием текста чуть ли не с первых репетиций, Высоцкий брал Любимова «измором» — чтобы получить роль Гамлета, ходил по пятам за ним, потом от просьб перешел к требованиям; Вениамин Смехов слыл актером интеллектуальным, мог так как бы между прочим процитировать что-то философски, чтобы все взгляды оказались направлены на него… С тех пор много, конечно, времени прошло и воды утекло. Сменилась труппа — пришло новое поколение актеров. Увы, перед премьерой Любимов никогда не говорит, что ими доволен — в замысле, в голове, по его мнению, все всегда выглядит гораздо интереснее, чем то, как потом воплощается… Ниже — фрагменты замыслов «Горя от ума», цитаты из репетиций Юрия Любимова.- Я хочу, чтобы вы поняли меня. А вы — как плохие школьники… Вам играть через два дня, разве так готовятся… И почему сегодня буфет выходной? Что им неймется? Я другим языком разговариваю, чем они, я скажу так, что заработают… Они для нас, а не мы для них. Они для народа, а не народ для них. Это уж я на лозунги перешел, озверел…- На сцене надо все видеть и слышать. И не ждать собственного мнения. А вы там все-таки начали морали читать. Ни в коем случае! Он (Чацкий) умный человек, он морали читать не будет — зачем? Он же приехал, топал через Европу и… увидел все то же самое. — Ради бога, вы следите, потому что это от вас зависит, чтоб была магия! Все быстро перестраивается, и тогда как в волшебную шкатулку играете. А если затянуть, то обаяние уходит. Из-за излишней тщательности непринужденность улетучивается… — (Софье). По сути, она им не дорожит. Если говорить прямо, она никем не дорожит. Бесчувственная, избалованная папашей девица. Барышня-мучительница. — Да нельзя тут умствовать! Твое умствование приводит к тому, что с тобой очень сложно работать. Ты начинаешь чего-то, а потом в спектакле бросаешь иногда. А рисунок забыт. А в рисунке мысль. Мысль! А для вас это так, чего-то там напридумывали, а я буду своё делать. Это просто изначально неверная позиция. — Во фразе «У нас тайное собрание» ударение-то ставится на все слово «собрание». Я все время вас всех ловлю, не только тебя, вы ударяете слова-паразиты. И с них летите. Нет стиха. Ты своими этими бесконечными «аа-аа» говоришь прозой, а не стихом. А трюк-то у Грибоедова в другом — в стихах… — Во время их диалога он за дверью прячется. Подумайте только: ведь это даже не достойно мужчины… Далее ирония должна быть в языке, какие он слова говорит, — только в словах это заложено. А если их пылко произносить, и играть досады всякие, и волнения по этому поводу, то ты станешь юнцом. Как ты сам этого не понимаешь?- Надо речью нести образы. И играть обнаженней. Ты плохо говоришь мысль, а мысль жесткая, и точная. Почему так тяжело все идет? Вы же каждый раз рожаете спектакль с таким трудом… Причина одна — лень, небрежность, вам даже лень текст учить. Нельзя же такими ленивыми быть… Я говорю: откройтесь, чтобы лица ваши были видны, а не просто актерская техника… — (Оттачивая фразу «Желаю вам дремать в неведенье счастливом»). Я за вас уже выучил две трети текста… Ты начинаешь назидательно, как в плохой биографии. А это надо эпатировать, с сарказмом произносить. У тебя есть конкретный тон, очень жесткий, и ты должен им всем ставить точный диагноз. Не спи, а делай. — Что-то вы играете непонятно чего… Ссылка по теме: Накануне своего 90-летия Юрий Любимов получил 700-страничную историю Таганки.

Ирина Корнеева, Алена Карась.

29.09.2007