Благотворительный фонд
развития театрального искусства Ю.П. Любимова

Бриколаж от Юрия Любимова, Алена Карась, Российская газета, (26.04.2003)

Театр на Таганке отметил свой день рождения самым веселым реквиемом за всю историю нашего искусства

Российская газета

Возможно 39-й день рождения театра на Таганке был отмечен самым необычным за всю его историю образом — предпремьерным показом спектакля «До и после», своеобразным памятником Серебряному веку, его убиенным и пострадавшим поэтам.

Юбилеи Таганки проносятся с невероятной скоростью. Не успели отметить 35-летнюю годовщину театра и юбилей Любимова, как уже грядет 40-й сезон. Изменился театр, постарел его создатель, почти полностью обновилась труппа. Единственное, что осталось незыблемым, — дух поэзии, которым проникнуто мышление, язык и стиль театра. Этим духом, о котором написаны тонны театроведческой литературы, держится весь таганский каркас, все его творения. Даже там, где формально царствует драма и проза. Поэзия становится едва ли не главным содержанием последних любимовских опусов, не говоря уж о том, что «Фауст», «Евгений Онегин» — последние спектакли театра — поэтические творения.

В 1965 году — через год после создания театра — Любимов поставил поэтический вечер «Антимиры» по стихам Андрея Вознесенского. В том же году появились «Павшие и живые», где ожили стихи воевавших поэтов — Гудзенко, Когана, Багрицкого, стихи Берггольц и Самойлова. Человек их поколения, сам прошедший войну Любимов вновь и вновь возвращался к памяти о ней. Затем ожили на таганских подмостках стихии Маяковского, Пушкина. Но, возможно, главное в отношении Любимова к поэзии — память. Память и смерть. Смерть и поэзия. Забвение и убийство. Кровь и стихи.

То, что Любимов, одержимый социальной историей XX века, захотел сочинить театральную версию поэзии Серебряного века, на первый взгляд кажется парадоксальным. Поэты, презиравшие социальное, бежавшие от политики в прямом и переносном смысле, стали героями его нового спектакля, премьера которого назначена на сентябрь. 23 апреля, в свой 39-й день рождения, Таганка признавалась в любви к изысканным, нежным пророкам грядущей катастрофы.

Главным героем сочинения (напомню, что это — еще только эскиз, первое публичное представление, предложенное давним и возлюбленным друзьям театра — Василию Аксенову, Андрею Битову, Андрею Хржановскому и многим другим) стала античная пророчица. Женщина в черном, та, кто оплакала свой век, своих погибших, кто осталась верна памяти убиенного Поэта. Ее историческое имя — Анна Ахматова. В спектакле Любимова ее стихи, ее образ несет актриса Любовь Селютина, сыгравшая некогда Медею. Вся в черном, одновременно похожая на двух главных Муз любимовского театра — Демидову и Славину, она и в самом деле подобна античной жрице, плакальщице на похоронах Поэзии.

Изящество этого спектакля сродни самым стильным творениям Любимова. Черный квадрат Малевича образует центр композиции — это и блоковский «Балаганчик», и траурная рамка эпохи, которая время от времени вспыхивает кроваво-красным цветом террора и смерти. Там, в этой рамке, являются Блок и Гумилев, Белый и Мандельштам — те, кто не дожил до Реквиема, до поминовения усопших. Что до поэтического «Черного квадрата», то он творится ахматовским «Реквиемом». Связь латинского поминального канона и античной трагедии проявлена легко и ненатужно — в единственной ахматовской строфе: «Скоро мне нужна будет лира, / Но Софокла уже, не Шекспира, / На пороге стоит Судьба».

Для Судьбы тех, кого оплакивает Любимов на пороге 40-летней жизни своего театра, и в самом деле нужна античная лира. Траурная рамка его поминальника образована не только плакальщицей-Ахматовой, но и белой, трагической маской Блока, неожиданно превратившегося в Рыжего клоуна — Иосифа Бродского. Их обоих неузнаваемо странно играет Валерий Золотухин.

Весь спектакль Любимова образован несколькими поэтическими и театральными мотивами. Блоковским Пьеро, Арлекинам и Коломбинам, наполняющим трагическое пространство этого реквиема, дано знать судьбы своих создателей. Они поют и танцуют трагические судьбы с той мерой отрешенности, которая пристала античной трагедии.

Катарсис создает композитор Владимир Мартынов, однажды уже сочинивший свой Requiem, который звучит в спектакле другого почитателя поэзии Анатолия Васильева «Моцарт и Сальери». Актеры Любимова поют стихи убиенных и замученных поэтов, а двигаются при этом подобно легким мейерхольдовским слугам просцениума, старинным итальянским маскам. Как в стихах М, андельштама, тяжесть и нежность имеют в их пластике одинаковые приметы. Подобно самому режиссеру, пережившему самый страшный век трагедий, в разговоре о самом страшном эти маски легки и изящны. Возможно, этого и добивался их сочинитель — веселый плакальщик по ушедшему Веку Юрий Любимов. «Бриколаж» — весело назвал он свое сочинение. «Бриколажник» — человек, занимающийся мелко-оплачиваемой работой, изготовлением одежды и аксессуаров своими руками. Своими руками — изящно, изысканно и весело — поминает ушедший век один из его самых ярких создателей Юрий Петрович Любимов.

Алена Карась, 26.04.2003