Благотворительный фонд
развития театрального искусства Ю.П. Любимова

Тартюф (1968)

Меня в это время помиловал Брежнев — меня выгнали после «Живого», а он меня оставил на работе. Я ему писал, и он оставил меня милостиво работать.

И в новый спектакль «Тартюф» я ввел документы истории закрытия «Тартюфа» — документы подлинные, которые были напечатаны. Начало XVIII века, конец XVII.
Король и кардинал, оба были куклами. Мне не хотелось, чтобы был живой Людовик и был живой кардинал.
Сперва был только один Людовик, потом мне было сказано, что надо усилить антиклерикальную линию. И тогда я поставил на другую сторону кардинала, и бедный Мольер бегал от одного к другому. Так что «критика мне помогла», потому что лучше стаи мизансцены и композиция стала стройней. А когда они пришли, я сказал: «Усилить? Пожалуйста, я усилил.»
Но я получил уничтожающую советскую критику. Они очень рассердились на этот спектакль, потому что приняли на свой счет. Потом забыли и послали во Францию. И мы играли его в Лионе и Марселе.
Конечно, какие-то аналог были, а как же иначе? Иначе это будет музей. Если художник не будет так ставить, то? как они не понимают! Это так элементарно, что стыдно говорить. Это будет мертвый спектакль, и я просто буду преступником — я убью прекрасного комедиографа. Скажут, что это скучно и никому не надо. И, наверно, классика потому и классика, что она вечно живет.
И вообще, конечно, всегда весьма трудно что-нибудь сделать новое. Люди по природе консервативны — они хотят устойчивости, и потому они с тревогой смотрят, если на сцене что-то такое непривычное. А ученые даже говорят, что есть какой-то закон отторжения: если что-то непонятное, невиденное, то какие-то инстинкты в человеческом организме, какие-то рефлексы дают враждебную отталкивающую реакцию. Ну, как вот этот страшный случай с многоголосьем. Когда запели первый раз многоголосье в соборе, то молящиеся бросились из собора, а монаха сожгли как еретика.

Юрий Любимов, 2001

Ж. -Б. Мольер
ТАРТЮФ

Перевод Мих. Донского
Постановка и режиссура — Ю. Любимов
Оформление — М. Аникст и С. Бархин
Музыка — А. Волконский
Москва, Театр на Таганке

Продолжительность спектакля — 2 часа 10 мин

Премьера 14 ноября 1968 года.

Воспоминания Ю. Любимова о «Тартюфе».

— В 70-х годах прошлого века в течение ряда лет 31 декабря вечером и 1 января утром мы играли «Тартюфа».

Так делалось, чтобы после вечернего спектакля не менять декорации. Самая любопытная и досадная для режиссера деталь заключалась в том, что вечером, когда все актеры спешили по домам, спектакль шел час сорок, а утром, когда далеко не все из них пришли в себя после праздника, — два часа тридцать минут. Думаю, Мольер перевернулся в гробу, если бы увидел спектакль 31 декабря вечером, да и версия шедшая с утра, также ему бы вряд ли бы понравилась.

ЛЮБИМОВ, Римма Кречетова, кн. «ПОРТРЕТЫ РЕЖИССЕРОВ», [1977]

кн. «ПОРТРЕТЫ РЕЖИССЕРОВ»

ЛЮБИМОВ.
Ничего не поделаешь: невозможно вновь испытать те эмоции, что захлестнули нас весной 1963 года на дипломном спектакле в неглубоком зрительном зале Вахтанговской студии. Брехтовский «Добрый че-Сезуана», разыгранной студийцами, ворыался тогда в театральную жизнь Москвы весело, внезапно и шумно. О спектакле заговорили обнаруживая в нем прежде всего художническую, а не просто педагогическую позицию. Надо обязательно сохранить коллектив — считали многие. Но, пожалуй, и самые убежденные сторонники этой идеи предвидеть, что они стоят у начала действительно серьезного театрального дела. Что, сохранившись, этот коллектив повлияет на ход театральных процессов и будет год за годом осуществлять себя, и отстаивая собственное представление о театре, его месте в общественной жизни, его современных возможностях.
Наверное меньше других такой поворот предвидели сами студийцы. «Мы не рассчитывали на новое театральное дело?- скажет Любимов,- мы просто остановились на пьесе, которая давала возможность выразить те мысли по поводу жизни и - что очень важно — по поводу театра, которые меня и моих учеников волновали». Спектакль выверялся осторожностью. Он не был и «начинанием» с размахом, безоглядным риском: режиссер, едва прикоснувшийся к режиссуре и артисты, еще не получившие дипломов, впервые дорвавшись до сцены, высказаться вполне.
Когда студийцы с криком выбегали из-за кулис и, бросившись к рампе, оказывались лицом к лицу с сидящими в зрительном зале,- в них было много полемического задора и неудержимой творческой радости, но главное — была властная убежденность, что сегодня ставить и играть именно так.
Спектакль Любимова мог показаться эстетически беззаботным: умеем петь — будем петь, умеем двигаться — будем двигаться. Перепробуем все! Но в его «беззаботности» обнаруживалась та широта подхода, которая не боится упрека в эклектике и, объединяя разное, идет к достижению качества. И мы, зрители, подчиняясь спектаклю, с восторгом встречали и эпизод, где горемычные боги пили настоящий кефир, и танец — объяснение, и свадьбу с воображаемым угощением, и переданную однообразные ритмы фабрику, и открытую публицистику ЗОНГОВ, пантомиму-полурассказ Шен Те, ведущей будущего сына сквозь мир.
Было в спектакле что-то обескураживающее, будто скрытое противостояние чрезмерной серьезности теоретиков. Взять пьесу Брехта для дипломной работы уже само по себе было дерзостью. Вспомним: Брехт, эпический театр, система Станиславского, их точки соприкосновения, отталкивания и т.д. и т.п.- сколько об этом тогда было написано! Сколько раз, глядя на сцену, критики гадали: «Брехт или не Брехт?» И чаще всего решали: «Не Брехт». И вдруг — чуть насмешливая интонация, пробивавшаяся сквозь откровенную влюбленность и в автора, и в собственный свой спектакль, и во всю неповторимую атмосферу этого вечера. Нас будто спрашивали: «Что; Брехт, по-вашему, так трудно? Так неизведанно? Да не надо смотреть на пьесу, как смотрит кролик в глаза удава, не надо изнурять себя заклинаниями. Вот мы сейчас сыграем, и вы увидите, как это понятно и весело, а главное: как необходимо сегодня». Но и оттенок насмешки, который мы ощущали, и бившая через край энергия исполнителей, не исчерпанная спектаклем, а, напротив, будто рожденная им, возникали в процессе преодоления серьезных и действительных трудностей. В этой насмешке и этой энергии жила дерзость акробата, закончившего смертельно опасное сальто и посылающего замершей публике легкомысленный поцелуй, который прячет и пот, и страх, и сомнения, и усталость от постоянного тренажа. Да, спектакль Любимова выглядел как будто беззаботным и легким. Но он уверенно вступил в непростую и все обостряющуюся борьбу театральных концепций, преломил далеко не исчерпанные режиссерской дискуссией 60-го года споры о переживании и представлении, о театре условном и театре, воспроизводящем действительность в «формат самой жизни», о «допустимых» способах игры актерской, о системе Станиславского и современности.
Приходя теперь на «Доброго человека из Сезуана», мы не можем пережить пережитое тогда: годы неизбежно должны были сгладить и сгладили полемичность спектакля. Зато сегодня мы знаем, что начиналось им, видим, как много тут было уже заявлено. Понимаем, что дипломный спектакль 63-его года оказался не просто случайной точкой отсчета, но носителем генетического кода, определившего будущее Театра на Таганке.
В этом как будто бы есть что-то загадочное. Ведь по логике вещей режиссура Любимова не могла сразу оказаться достаточно зрелой, а проблемы, которые режиссер собирался решать, вполне осознанными, привычная схема требовала периода ученичества, И тем не менее у Любимова-режиссера зримого «ученичества» как-то вроде и не было. То, что он делал, оказывалось и спорным и порой неудачным. Но и в спорном и в неудачном с первых шагов проявляла себя уже сложившаяся индивидуальность художника, а не беспомощность новичка. Очевидно,
годы активной актерской работы исподволь формировали именно режиссерский опыт Любимова, до поры не находивший реализации (и потому, возможно, избежавший постепенного расхолаживающего влияния практики), накапливали те «да» и «нет», которые потом превратятся в энергию режиссерского поиска, непреклонную убежденность в своей правоте. Но легко рассуждать теперь. Тогда же внезапное появление режиссера Любимова показалось странной и, быть может, недолговечной феерией. Обладает ли его режиссерская индивидуальность достаточным запасом прочности для долгого существования в искусстве? Куда он пойдет от «Доброго человека из Сезуана?» Как сумеет связать свои поиски с драматургией тех лет, которая такого рода поискам вовсе не сулила поддержки? Брехт — хорошо. Но ведь возникает-то не «Берлинер ансамбль». Дальше — проблема, актера. Не случилось ли так, что преодолеть трудности Брехта ученикам Любимова помогала не только иная техника, но и молодость и вера в учителя? Можно ли пронести все это через годы и театральные будни? Не слишком ли шаток и тут фундамент возводимого здания?
Проблем было много. К тому же - предельно серьезных. И тем не менее Любимов шел по избранному пути, не поддаваясь панике (а ей так легко было поддаться после неудачи второго спектакля — «Героя нашего времени»!), не позволяя сбить себя насмешками или излишней восторженностью. Почему это оказалось возможным? Потому, очевидно, что его индивидуальные поиски не были проявлением творческого волюнтаризма. Они совпадали с настоятельной потребностью, назревшей в театральной действительности, были ее практическим выражением.
В те годы, когда происходило формирование режиссера Любимова, а ученики его только подступали к азам мастерства, в разных видах искусства все настойчивее становилось стремление поместить человека в мир эстетически многомерный. В сознании художника условный прием все определеннее ассоциировался и с возможностью глубокого проникновения в сегодняшнюю реальность и с использованием искони принадлежавших искусству специфических средств воздействия на внутренний мир человека, ведущих к обогащению, усложнению наших эстетических эмоций. И хотя за спиной Любимова все время возникали будто какие-то призраки: то - «Синяя блуза», то - Мейерхольд, то - Вахтангов, то - Яхонтов, однако сам очевидный интерес режиссера к тому, что уже как будто бы «было», говорил не о склонности реставрировать, а как раз об обостренном чувстве сегодняшнего. Поиски Мейерхольда, Вахтангова (как и сценическая театрия Брехта) воспринимались Любимовым не эпигонски, а сквозь призму новых, вполне современных задач. Он чутко улавливал в этих поисках именно то, в чем театр принципиально, а не ради поверхностной моды нуждался сегодня.
И все же в начале режиссерской работы Любимова как-то особенно остро ощущались именно его ретроспективные связи. Их подчеркивали
и те, кто с сочувствием и пониманием встречал попытки обогатить современный театр творческим опытом его недавнего прошлого, и те, кто считал попытки эти ненужными и искусственными. В спорах вокруг первых спектаклей Любимова слышались отголоски более широких теоретических споров, которые велись тогда на арене истории советского театра. И этот невольный исторический уклон приводил нередко к тому, что, говоря о режиссуре Любимова, в ней меньше внимания обращали как раз на сегодняшнее.
Теперь подобная точка зрения недостаточна, как недостаточна и другая, слишком жестко связавшая режиссуру Любимова со сценической практикой Брехта. Портреты Станиславского, Мейерхольда, Вахтангова, Брехта, висящие на Таганке в фойе, сегодня воспринимаются уже не как свидетельство простых эстетических связей, неожиданных по своей контрастности и потому-полемичных. Сегодня, прежде всего, видно другое: все четверо, отбрасывая рутину, строили передовой, по-настоящему современный театр. Все четверо стремились привести возможности сцены в соответствие со всеусложнящейся действительностью. И вот эту позицию внутри театральных процессов, ощущение их непременной связи с процессами историческими и социальными Любимов декларировал прежде всего. Да, Любимов опирается на традиции, в них видит возможность помощи, но его режиссура определяется не ими в первую очередь.
Сегодня театр, пожалуй, не в меньшей мере, чем производство и быт зависит от научно-технической революции. Он имеет дело со зрителями, чья жизнь словно обрела иную вместимость: ведь на главах у одного поколения совершается столько перемен, порой фантастических, сколько прежде не выпадало на век. Информационный взрыв, повышение удельного веса и роли информации, передаваемой через об разы зрительные, иное ощущение пространства и времени, безусловно воздействующие на природу нашего эстетического восприятия, постоянное присутствие телевидения, совершенно по-новому решившего проблему синтетичности зрелища, воспитавшего в нас способность к быстрым переключениям, и т.д. и т.д.-все эти факторы неизбежно влияют на положение театра, заставляют его искать новые средства, открывать в себе новые силы.
В спектаклях Любимова сошлось слишком много такого, что находится в самом начале важнейших процессов, еще не успевших полностью обнажить свою логику. И потому эволюция режиссуры Любимова словно прячется за обманчивой непредсказуемостью каждого нового режиссерского шага. В Театре на Таганке мы сталкиваемся с какой-то будто бы даже нарочитой страстью к разнообразию. Все кажется порождением безудержной, нерасчетливой, ничего не сберегающей на черный день режиссерской фантазии. Движение к намеченной цели осуществляется как будто стихийно, через вихри отдельных спектаклей. И обычно когда пишут и говорят о Любимове, прежде всего, употребляют слово «фантазия». Богатая фантазия, безграничная фантазия, неожиданная, неуемная, щедрая, излишне щедрая, смелая, невоздержанна. В этих эпитетах восторг порой соседствует с осуждением, с поджатыми осторожно губами, с вопросом: «А зачем?» С внутренним голосом: «Можно проще». В них же - попытка объяснить творческую реальность Театра на Таганке причинами, главным образом, субъективными. При описательном анализе спектаклей Любимова (а они коварно толкают к такому анализу) яркость и неожиданность общих решений и отдельных режиссерских находок поневоле выходят на первый план, порой заслоняя принципиальные режиссерские преобразования самой структуры спектакля, мешая за фактом увидеть процесс. Но хотя у режиссерской фантазии Любимова достаточно экстравагантный характер, хотя она склонна к неожиданным сопоставлениям, будто случайным деталям, случайность тут — только относительная, экстравагантность — кажущаяся. В самой режиссерской насыщенности спектакля, временами переходящей в перенасыщенность (так и ждешь — вот-вот что-то из найденного выпадет в осадок), — стремление преодолеть объективное противоречие между богатством возможностей отражения действительности сценическим искусством, взятым как целое, и сравнительно малой емкостью каждого спектакля в отдельности. Потому, вглядываясь в разные, но в то же самое время принадлежащие единому эстетическому ряду работы, мы видим, что эволюция режиссера проявляется в постепенном расширении возможностей того типа театра, который был им заявлен уже в самом первом спектакле. В настойчивых попытках освоения все новых и новых сфер действительности, все новых и новых временных и литературных пластов. Это — эволюция вширь, которую можно зримо представить, вообразив, как растет современный город. Углубляясь все дальше и дальше в предместья, засыпая овраги, перебрасывая мосты, сравнивая холмы и осушая болота, он неудержимо движется, растекается, по пространству, сохраняя единый градостроительный принцип. Правда, эта аналогия страдает односторонностью. Потому что города, растекаясь по поверхности нашей терпеливой планеты, безоговорочно подчиняют себе завоеванное пространство, безусловно и властно меняют его. «Растекаясь» по новым литературным пластам, режиссура Любимова тоже подчиняет их собственным принципам, но подчиняет — подчиняясь, обнаруживая в материале скрытые до сих пор резервы. Из спектакля в спектакль Любимов доказывает, что избранный путь — не узкая тропка, по которой можно пройти только к Брехту или к поэтическим представлениям. Нет. От Брехта, через поэтические представления, режиссер идет к Шекспиру и Горькому, к Мольеру и Пушкину, к Островскому, к военной повести Васильева, к деревенской прозе Абрамова — то есть к материалу, будто бы чужому и трудному для театра, который мы привыкли называть «поэтическим», вкладывая
в это понятие либо слишком узкий, а потому мало что объясняющий смысл, либо слишком широкий, что тоже не приводит к особенной ясности.
Сам Любимов уже в первом спектакле выделил не только эстетические, но и общественные моменты. Его поиски с первых шагов не были эстетически самодавлеющими. И в дальнейшем Любимов не отступал от этого принципа. Погоня за новизной выразительный средств во имя только одной новизны не увлекала его. При всем огромном интересе к экспериментам в области формы и бесконечной способности к ним он ни разу, ни в одном из спектаклей не соскользнул в чистое формо-творчество. «Как выразить» не заслоняло для него «что выражать». Спектакли возникали из конкретной общественной атмосферы, они должны были не только ее осмыслить, но и стать частью ее. Во взгляде на место театра в обществе Любимов придерживается совершенно определенной позиции, которая имеет прочную традицию в истории русской сцены. Это традиция учительская, требующая от художника гражданской распахнутости навстречу действительности, отрицающая его цеховую замкнутость, утверждающая необходимость его участия в социальных процессах.
Объявив себя «театром улиц», подчеркнув демократизм и открыто публицистическую природу своего искусства, в тот первый вечер студийцы разыгрывали пьесу Брехта так, что, казалось, из неудобного студийного зала они в самом деле выйдут на улицу, что режиссера потянет к ораторским интонациям, к грандиозности зрелища.
Но случилось, другое. С каждым новым спектаклем Любимова обнаруживалась тенденция к своеобразной камерности, которая вовсе не противоречила социальной остроте и открытому гражданскому пафосу.
Становилось все очевиднее, что сцена искала общения не с однородной массой, но со зрителем, к которому можно обратиться лично, не напрягая связок, достигая публицистического накала не через внешнюю технику, а через внутреннюю потребность убедить конкретного собеседника. /Это был своеобразный, сегодняшний вариант публицистики, свойственный телевидению, например, обращающемуся к миллионам как к сумме единичных зрителей./ «Я играю и смотрю тебе в глаза», — сформулировал В. Смехов такие отношения театра и публики.

Сцена театра менялась. И зрительный зал — менялся. Сцена, меняясь, насыщалась техникой, становилась инструментом все более тонким, способным к сложной нюансировке. Зал отключался от театральной торжественности. Темная плоскость его потолка, простота интерьера, скученность кресел создавали обстановку особую, почти деловую. Места в этом зале мало походили на кресла ценителей и судей, не располагали к беззаботному отдыху: давай, дескать, развлекай меня, а я посмотрю. Зритель здесь не являлся лицом привилегированным и не мог быть уверен, что его никто не заденет. Тут было небезопасно; как небезопасно в присутствии клоуна: в любую минуту он может испечь яичницу в твоей шляпе. Зрителей и актеров связывали жесткие и естественные отношения современников, объединенных действительностью, отвечающий за нее и за будущее. Театр настаивал на этой ответственности, и потому смотреть в глаза актеров не всегда и не каждому в зрительном зале было легко.
Театр Любимова хотел воспитывать зрителя, открывать в нем новые запасы индивидуальных сил, личностный потенциал. Из спектакля в спектакль он утверждал человека, активно заинтересованного в происходящем. Он отрицал компромиссы всякого рода, общественную инфантильность демагога. Он высмеивал беспринципность — и как отказ от собственных принципов, и как полное отсутствие их. Любимов верил в зрителя-гражданина, приходящего в театр как в институт социальный, верил в широту и серьезность его интересов. Он был убежден, что такого зрителя нельзя отпугнуть открытой тенденциозностью. И потому Любимов тяготел к резкости и ясности оценок, его не прельщала многозначительная запутывающая усложненность. «Определенность симпатий и ненависти» — вот что привлекало его в литературном материале, с которым он шел к зрителю. И зритель был для него, прежде всего, участником сложных социальных процессов, человеком, от которого зависит развитие этих процессов, осознание и решение важнейших современных проблем.
Любимова не трогали оттенки нравственных поисков, преломляющихся в личной жизни героев, эти «психологические копания», о которых он говорил резко и с долей полемического презрения. Ему совсем не хотелось разбираться в чьих-то семейных добродетелях. Герой его первых спектаклей не знал интерьера современных квартир. Он выходил сразу на широкую общественную арену, и его добродетели были открыто гражданскими добродетелями. Любимова не заинтересовала драматургия, в которой социальное искало и находило выражение через нравственное, которая тем самым содействовала углублению сценического психологизма, ждала от актера тонких подробностей, чуткости к внутренним состояниям героя, проникновения в глубь личности.

Для него психологическая наполненность спектакля определялась, прежде всего, напряженностью и открытостью связи «актер-зритель». Режиссера не отталкивала, а, наоборот привлекала откровенность плаката (добавим, плаката хорошего), его идейная неуклончивость, широта и энергия его коммуникаций со зрителями.
В такой ситуации найти материал для спектакля оказалось не так-то легко. Тем более что Любимов с самых первых шагов отказывался видеть в своем литературном союзнике лишь объект для режиссерского самоутверждения Он не собирался ставить «телефонную книгу». Ему нужен был постоянный приток новых идей, ощущение совместно ведущихся поисков.
«Предпочитаю, чтобы ругали режиссера за неоткрытые в пьесе богатства», — скажет он в самом начале пути. И ругать его будут только за это и никогда — за литературную нетребовательность. Ориентация на уровень литературы в целом, а не только на уровень той ее части, что ограничена драматургией, стала провозглашенным любимовским принципом. И потому композиция оказалась наиболее удачным вариантом литературной основы в спектаклях Любимова. Она позволяла делать сценичным самый неожиданный материал, оказывалась предельно вместительной, предоставляла возможность рассматривать проблему как бы на разных уровнях, с любой, необходимой режиссеру широтой социальных и эстетических связей. И если вначале композиции на Таганке возникали в силу необходимости, как путь к заинтересовавшему режиссера, но не адресованному сцене произведению, то в дальнейшем, обращаясь и к пьесам (даже таким свободно построенным и близким театру, как брехтовская «Жизнь Галилея»), Любимов предпочитает размыть их драматургическую форму.
В «Галилее» он прослаивает события пьесы собственно режиссерскими построениями: вводит два хора — монахов-долдонов, склоняющих героя к компромиссу, и мальчиков, призывающих его «не бояться». А сегодняшних школьников с вертящимися глобусами выпускает в самом конце, как смысловой итог и как метафору, в которой и галилеевское «а все-таки она вертится!» и подчеркивание трагизма борьбы за истину, доступную теперь любому мальчишке. В результате — пьеса Брехта меняет свою драматургическую структуру, авторские размышления о политике, науке и нравственности обнажаются, приобретают более жесткие, прямолинейной формы, а поступки Галилея сразу же ложатся на ту или другую чашу весов. Потом, в «Тартюфе», Любимов сопоставит пьесу Мольера и его борьбу занес, заставит нас окунутся в сложные, порой трагические перепитии творческого процесса. Объединение пьесы, документа, иронической пантомимы и разрушающих всякую сценическую иллюзию русско-французских обращений к зрителям, музыкантам, осветителям создаст своеобразный эстетический климат спектакля.

Даже в «Гамлете», в громаду которого режиссер как будто бы не рискнул вторгаться слишком открыто, между спектаклем и творением Шекспира создано пусть небольшое, но очень активное пространство.
Начиная спектакль стихотворением Бориса Пастернака, Любимов сразу обнажает его идею, заставляет мысль драматурга возникнуть уже в определенной ее трактовке. Этим будто невзначай брошенным, но резким штрихом режиссер создает особую архитектонику целого. Он как бы предлагает нам сначала остановиться перед фасадом здания, окинуть его взглядом со стороны, воспринять во всей гармонии и монолитности и уже только потом — углубиться внутрь, почувствовать над собой его тяжелые, мрачные своды, вдохнуть особенный воздух трагедии, которым можно дышать только «с болью».
Обращение к принципу композиции не только счастливо и сразу решило для театра проблему литературной основы: оно во многом определило и сам характер режиссерских опытов. Отталкиваясь от надежных берегов, создаваемых внутренним и внешним развитием драмы, погружаясь в неорганизованные, порой оставляющие ощущение хаоса, вольные построения, Любимов и в чисто сценических решениях уходил от принципа последовательности к свободе монтажа, к неожиданности контрастных вспышек, к открытому столкновению приемов, что придавало его спектаклям какую-то эстетическую взлохмаченность. Шел естественный отбор выразительных средств: возрастала организующая роль ритма, внутренней симметрии, смены световых и звуковых образов, развития пластического рисунка. Будто учитывая результаты современных исследований, обнаруживающих, что человек полнее и лучше воспринимает комплексную информацию, Любимов строил синтетический театр как театр повышенной эстетической активности. Он сопоставлял будто несопоставимое, действовал с безудержной непредвзятостью, как бы не подозревая о существовании эстетических шор, предопределяющих видимый художником участок дороги. Он ко всему испытывал любопытство. Он заглядывал в театральное прошлое и извлекал из него то черный бархат, то приемы театра теней, то дерзкую манеру площадного актера, то наивную символику агитационного театра и т.д. И он же чутко прислушивался, присматривался к сегодняшнему движущемуся и звучащему миру, ловил его ритмы, его краски, саму их смену и перепутанность, пытался привести в соответствие энергию спектакля с энергией процессов действительности. Для этого ему было мало сцены, все решительнее вторгался он и в доспектакльное существование зрителей, по-своему начиная театр «с вешалки», заранее подготавливая и не сразу выпуская из-под своего контроля наш внутренний мир.

Любимов то позволял зрителям пройти в зал через сцену («Деревянные кони»), то до начала спектакля выводил на нее актеров, будто заботясь о том, чтобы театр и зритель еще до того: как прозвучит третий звонок, смогли заглянуть друг другу в глаза («Мать», «Гамлет», «Под кожей статуи Свободы»).
В «Десяти днях, которые потрясли мир» он предлагал нам сходу отдавать билет, чтобы его накололи на штык, в фойе слушать частушки исполняемые под гармошку. А затем нам прикрепляли на грудь революционную красную ленту. И постепенное наступление красного цвета, возникающего сначала то здесь, то там отдельными точками, а потом захватывающего и объединяющего всех, создавало атмосферу возбужденно-праздничную.
И уж тем более, когда начиналось действие, режиссер был предельно активен и не скрывал себя. Он внедрялся в каждую клетку спектакля, он контролировал любой его миг. На первый взгляд это вело к тому, что реальное сценическое бытие целиком отдавалось во власть Любимова. Роль режиссера представлялась не только определяющей все, но и все подавляющей. Казалось, тут возникал режиссерский театр в самом чистом, воинствующем его варианте. И мы, ослепленные каскадом приемов, захваченные их энергией, долго настаивали на этом, долго не хотели замечать, что в театре Любимова, при всей его безусловной режиссерской природе, постепенно, но неуклонно возрастала роль других участников создания спектакля. Усилия режиссера вели не к подавлению, а, скорее, к активизации и объединению внутри спектакля как можно большего числа творческих «я»: он не боялся, что они заслонят его собственное. Строя режиссерский театр, Любимов наполнял этот термин новым, особенным смыслом.
Тут стоит провести вполне современную параллель. На нынешнем этапе развития науки роль самых серьезных индивидуальных усилий уже не -может быть достаточной. Процесс познания с каждым годом становится все более коллективным. И потому проблема собирательного творческого «я» —сегодня актуальнейшая. Пути создания талантливого коллектива изучаются, испытываются не/ практике. Возникает особая область психологии научного творчества, разрабатывающая оптимальные варианты организации исследовательских групп, намечающая, наиболее эффективные методы совместной работы сразу многих научных сотрудников. Причем ищутся варианты, ведущие не просто к раскрытию индивидуальных творческих потенциалов, а затем — к их суммированию, но позволяющие как бы усилить талантливость каждого в результате активного творческого соприкосновения.

Для театра превращение многих индивидуальностей в целостное «я» всегда было одной из важнейших проблем. Даже на тех этапах театральной истории, когда в сформулированном виде эта проблема как будто не возникала, — она существовала, пусть неосознанная. Театр чувствовал, не чувствовать просто не мог, что есть безусловная связь между организационно-творческими принципами и конечным эстетическом эффектом. О сознательных попытках сопоставить два этих ряда, найти оптимальную атмосферу совместного творчества говорят к работы Станиславского и опыт студий, искавших не только собственную идейную и эстетическую платформу, но и особые каноны внутренней жизни.
Без сомнения, режиссерская практика Любимова интересна и в этом аспекте. Потому что в его методах при всей жесткости их, очевидно, заложены какие-то возбуждающие творческую энергию факторы. Ведь не случайно многим актерам его театра удается пройти сложный период человеческого и творческого взросления, не утратив внутренней пластичности, свойственной молодости, сохранить самое ценное для художника-его готовность к новому, Не случайно у них так развита потребность в самостоятельном выходе в иные виды искусства, стремление осуществить себя более разнообразно и полно.
И если отрешиться от стойкого, но явно не соответствующего действительности взгляда на режиссуру Любимова, как на режиссуру абсолютного, всеподавляющего диктата, то можно обнаружить любопытные и важные ее элементы, ведущие к динамичному, живому союзу многих творческих «ям, который при ином подходе от нас ускользает. Прежде всего, мы увидим, что в спектаклях Любимова начала с большей энергией проявлять себя индивидуальность автора. Она уже не пряталась за последовательно развивающимися событиями, за разговорами действующих лиц, за их будто бы ни от кого не зависимой жизнью. На Таганке об авторе как о личности думали с первой секунды спектакля. И это было не прихотью, а стремлением выявить то, что в материале присутствует, но может стать реальностью лишь в спектаклях определенного типа, лишь при затрате специальных усилий. Формы существования личности автора в драматическом произведении — зта проблема занимала и тревожила многих. И не только на уровне теории драмы, но и /, на практике. Не случено Мейерхольд тяготел к воспроизведению на сцене целого авторского мира, а Г. Козинцев писал в своих рабочих тетрадях:„Перечтем „Гамлета“, „Лира“, Фальстафа“ — иногда приподнимается маска — это голос одного человека». Тут — одна из тенденций искусства нашего века, особенно настаивающая на личностном, лирическом начале, открыто выражающем
в произведениях художника.

Любимов постоянно прислушивается к «голосу одного человека», как к близкому голосу союзника, единомышленника. Режиссер увлекается сам и стремится заразить нас индивидуальностью автора, дать ей место на сцене. Он добивается этого разными средствами, иногда откровенно наивными, иногда-очень сложными. От незамысловатого «присутствия» Брехта в «Добром человеке: из Сезуана» (портрет, укрепленный сбоку от сцены), не потребовавшего от театра каких-то специальных усилий, Любимов идет к воссозданию личности автора уже через влияющие на всю структуру спектакля решения.
«Антимиры» стали первым спектаклем, в котором едва возникший театр решительно порывал с привычными принципами сценической организации литературного материала. Это был спектакль, открыто и безбоязненно распадающийся на отдельные стихотворения, построенный по принципу незамкнутой композиции, где целое возникает в результате постепенного нарастания суммы частей. Фокусом, стягивающим все эпизоды, как раз и была личность поэта, первое время — вполне реальная личность самого Вознесенского, читавшего со сцены стихи, являя живое воплощение идеи «братания» поэзии и театра.
Читая вместе с актерами, Вознесенский открывал театру свое понимание стиха, тайны его ритмической структуры. Манера чтения была весьма поучительно, она передавала полиритмичность произведения, обнаруживала внутри единого ритма причудливый, переменчивый, подвижный мир интонаций, какой-то свободный ритмический гомон. Будто в мерное звучание большого колокола входило, пронизывая и украшая его, многоголосье перезвонов, спешащая, захлебывающаяся перекличка малых колоколов. Именно соотношение главного ритма, организующего стих как целое, и свободы ритмов, самостоятельных внутри стиха, создавало и определенность поэтической интонации и ее естественное многообразие. Подобная диалектика «единого- многого» совпадала с направлением сценических поисков Любимова самого.
Позднее спектакль обрел самостоятельность, и поэта в нем уже представляло лишь его лирическое «я». Оно вносило в спектакль неповторимо индивидуальное, обостренное восприятие мира как мира движущихся конфликтов, оно выражалось в образах обнажено-контрастных, кричащих, заставляющих испытывать при соприкосновении с ними будто нервный толчок, что-то похожее на удар тока, когда дотронешься до оголенного провода. В стихах Вознесенского далекое — сдвигалось, в близком вдруг обнаруживалась дистанция, казавшееся стертым начинало обретать резкие черты неожиданного. Вещи, чувства, мысли, концы и начала, случайное и закономерное — все вдруг теряло привычную стабильность, сталкивалось, переплеталось. Но этот резкий, возбужденный, порой взбудораженный мир пронизывала своя поэтическая гармония, внося в него трудно устанавливающийся эстетический порядок.

Литературный слух — одна из существенных сторон режиссерского дарования Любимова, так много предопределившая в его сценической практике, и прежде всего- способность не только интерпретировать, но и воспринимать, привносить в систему театральных выразительных средств средства иные, подсказанные чисто литературными поисками. Строя «Антимиры» как поэтическое представление, Любимов искал новые пути построения конфликта, пытался сценической метафорой передать метафору поэтическую, нащупывал пути к ритмическому строго стиха через пластику, движение, через саму манеру сценической речи. Помогая Вознесенскому стать сценичным, Любимов в процессе работы над спектаклем многое пробовал и многому учился. Он учился уходить вслед за поэтом от прямолинейной последовательности повествования к ассоциативному взрыву, угадывать в расплывчатых контурах груши — неслучайную энергию треугольника, находить в многообразии и сложности мира конструктивную простоту, вдруг обретающую характер новой сложности через неожиданность обнаруженный конфликтов и связей, через обнажение скрытых закономерностей.
Опыт «Антимиров» был принципиален, своевремен и серьезен. Он не только подтвердил перспективность начатых Любимовым поисков/ а на первых этапах и сам театр и его сторонники постоянно нуждались в таком подтверждении/, но и позволил опереться на заинтересованность зрителей, прибавил к субъективной уверенности режиссера факт объективной поддержки и понимания. Все это сказалось в следующем спектакле — «Десяти днях, которые потрясли мир». Здесь — та же цепь вроде бы независимых эпизодов, их можно прибавлять и убавлять, та же смелая метафоричность сценического языка, то же внутреннее единство, преодолевающее эстетическую пестроту.
Эпизоды буффонные, публицистические, лирически-пронзительные, соседство теней, черного бархата, циркового фокуса, частушечной грубости, неожиданной человеческой натуральности действующих лиц и их столь же неожиданной кукольности — все это двигалось, сменялось, сталкивалось, создавая сценический образ «потрясенного» мира, где все- в процессе гигантской исторической ломки, где дуют могучие революционные ветры, пронося через сцену это театрализованное человеческое множество. Казалось, блоковский «ветер на всем белом свете» когда «на ногах не стоит человек», принял театральную форму. Демократизм революции подчеркивался введением в спектакль
народного зрелища, ее освобождающая сила находила отражение в творческой раскрепощенности режиссера и исполнителей.
В «Десяти днях» на какие-то короткие мгновения образ автора появлялся на сцене, и Джон Рид становился зримым участником событий. Но уже в «Павших и живых» Любимов иначе решит проблему. Он заставит актеров существовать на сцене от лица целой плеяды поэтов военных лет, создаст собирательный образ творческого поколения, чья жизнь была испытана и прервана войной. Рисуя этот коллективный портрет, Любимов меньше всего думал о совпадении индивидуальностей исполнителя и поэта. В разные вечера разные актеры выходили на чуть наклоненные в зал площадки, чтобы без грима, не пытаясь добиться «похожести», говорить от лица Кульчицкого, Когана, Багрицкого. Грань между «я» актера и «я» поэта была не выявленной, ускользающей, их личности существовали как бы одновременно, слившись в особый сценический образ.
Актеры читали стихи, на авансцене горел вечный огонь — спектакль развертывался как ритуал поминовения погибших. И вызревал конфликт, обозначался образ врага. В середине спектакля он как бы фокусировался, материализовался в истерической речи Гитлера. Два персонажа связывались через чаплиновского «Диктатора». Это эпизод будто бы выходил за пределы избранного материала, мог показаться не слишком слитым с общим повествованием, но именно он обнажал одну из существенных мыслей спектакля. Павшие пали не только ради военной победы, их борьба на полях сражений была не только борьбою солдат, выполнявших воинский долг. Это было противостоянием концепций, борьбой с самой идеей фашизма. И неприспособленные физически к суровому военному быту, погруженные в поэзию, герои спектакля сумели найти в себе необходимые силы, сумели выстоять, достойно встретив смерть, потому что были готовы к такой борьбе. Театру эти герои были близки. Павшие, они оставались живыми, и сама гибель их вызывала у нас не сентиментально-расслабляющее сожаление, но суровое чувство утраты. Спектакль открыто публицистичен. Но его публицистика индивидуально окрашена, за ней — творчество и судьбы поэтов, произведение искусства и процесс его создания, обнаруживающий связи с действительностью.
Потом такое соединение станет для Любимова одним из активных сценических принципов. Он будет искать ему применение в разных спектаклях —«Послушайте!», «Тартюф», «Бенефис», в спектакле «Товарищ, верь». С его помощью он будет строить конфликт, придавать большую социальную емкость спектаклю, утверждать общественную ценность литературного материала. С его же помощью станет вводить в спектакль личность автора, избегая прямолинейной портретности.
Уже в «Послушайте!» обнажится длительная полемика Любимова с пошлостью иных костюмно-биографических претензий, его принципиальный
отказ от внешне буквального воспроизведения образа реального великого лица (Маяковского будут представлять пять актеров). В пылу этой полемики он станет придумывать разное, не боясь снизить авторский образ. В «Тартюфе», совсем как персонаж детского утренника, выбежит в зал глава труппы, исполнитель роли Оргона, в некотором роде — Мольер. В «Бенефисе» как бы прямо посреди спектакля сядет в кресло Островский (как памятник, что установлен перед Малым театром), и исполнители станут бросаться к нему за поддержкой, защитой, искать его одобрения. И он будет говорить им подходящие к моменту слова, общаться с публикой и даже окажется участником интриги: через его руки пройдет дневник Глумова.
И в собственной актерской работе (единственной за все режиссерские годы), играя булгаковского Мольера (телевизионный спектакль
Анатолия Эфроса «Всего несколько слов в честь господина де Мольера»), Любимов избавится от биографической последовательности,
вместе с Эфросом найдет возможность заменить ее более сложной полнотой рассмотрения личности в ее многосторонних связях с действительностью.
Первое появление Мольера — за королевским ужином. Лицемерная милость Людовика создает ситуацию скрыто мучительную, в которой человеческое достоинство унижается вернее, чем в моменты прямого гонения. Вынужденный сесть за стол в королем, Мольер испытывает подавляющую неуверенность, от чего все нелепее и все жальче становится гримаса угодливости. Мольер заикается, его мысль мечется в напряжении. С чем большим садисткским упрямством король поднимает его «до себя», тем яснее дает Мольеру понять его истинное положение слуги. А потом сразу — сцена из «Дон Жуана», Мольер Любимова играет в ней роль Сганареля. Сганарель — тоже слуга. Он заикается, как заикался Мольер, он покорен своему Дон Жуану, как покорен Мольер королю. И в то же время в глазах Сганареля — безграничное, хотя и полное усталости понимание сути всего, что с ним и вокруг него происходит, спокойная, терпеливая мудрость, которой нет в пустых и блестящих глазах Дон Жуана, которой не было и в угодливо-растеряно-вопросительных глазах самого Мольера там, за королевским столом. Два эпизода: Мольер-в жизни, Мольер-на сцене. И тут — и там-он лицедействует. Но если на приеме у короля игра Мольера — привычное средство защиты, вынужденная попытка спрятать под угодливой маской истинное лицо, то на сцене — его лицедейство иное: это творчество. В нем обнажается душа художника, его подлинное отношение к действительности. И понимание происходящего, оценка его выражена Сганарелем с тем большей отчетливостью, чем с большим старанием прятал их сам Мольер. В столкновении двух самостоятельных литературных миров Любимов раскрывает нам сложный творческий мир Мольера. А затем в двух-трех мгновениях вдруг возникает третий Мольер спектакля — одержимый человеческими страстями, существующий в особенном мире кулис. Отброшено заикание, льстивые улыбки и уклончиво-покорные взгляды. Перед нами — человек, у которого великий талант, и трудный жизненный путь, постоянная необходимость бороться, и сложная личная жизнь, сложные отношения с труппой. И грубый быт окружает его, и любовь его опасна и неразумна. И кругом — враги, и уже близок конец всему.
Эти разные Мольеры, застигнутые как бы врасплох, оставляют ощущение некоего сложного целого, Образ, разъятый режиссером и исполнителем на составляющие, эстетически запрограммирован так, что с особым упорством собирается нашим воображением, постигается нами одновременно — и в его человеческой простоте, и в его историческом величии.
Объединение на наших глазах того, что на наших же глазах было разъято, — тоже один из важнейших режиссерских приемов Любимова, позволяющий ему подойти вплотную и личности автора. И если вспомнить «Послушайте!», то можно легко обнаружить, как Любимов «собрал» образ Маяковского, вначале «разъятый» на пять отдельных актерских партий. Прежде всего, конечно, его стихами, его борьбой, его прямом обращением к потомкам, самой его непреходящей сегодняшностью. Режиссер настойчиво и резко счищал «хрестоматийный глянец» с поэзии Маяковского, он обнажал с гротесковой беспощадностью безразлично-формальное ее восприятие, затушевывающее и извращающее смысл, идейную силу и боль выстраданных поэтом стихов, напряженную точность из тысячи тысяч отысканных слов. В спектакле есть эпизод, где сначала И. Дыховичный, а потом В. Смехов читают одно и то же стихотворение Маяковского — «Разговор с товарищем Лениным». Дыховичный читает — словно поет, будто не понимая, что он читает, упиваясь одним лишь внешним оптимизмом звучания. Актер смело пародирует не согласующийся со смыслом и к нему равнодушный безадресно-ликующий пафос. Эстетическая глухота становится отражением глухоты общественной. А потом, сразу стирая все наносное, фальшивое, звучит чтение Смехова, чуждое пустого пафоса и фразы, выстраданное и мужественное. Эпизод этот раскрывает, приближает и к нам не слово поэта, не фразу, а душу его. Это —поразительный урок, откровенный в своем обобщающем значении и театрально радостный.
Но Любимов «собрал» образ поэта, приблизил его к нам не только через сами стихи. Он его еще и по-своему «продокументировал». До начала спектакля мы оказывались в фойе перед своеобразной выставкой фотографий Маяковского, тщательно выбранных, передающих напряжение, богатство и сложность его внутренней жизни. А в финале, после того как один за другим пять Маяковских покидали сцену, и стихал поэтический вихрь, и все будто тускнело, и мир терял поэта постепенно, но навсегда,- актеры выносили на сцену портреты, такие же, что висели в фойе. Они держали их и молча смотрели на нас. И вместе с ними с портретов молча смотрел Маяковский. В этом документальном образе, вновь появившемся после того, как мы вполне уже приняли другого, пятиликого Маяковского, была внезапная сила воздействия, мгновенное стягивание всего, что происходило на сцене, в один живой человеческий узел.
Для Любимова проблема личности автора не сводится, разумеется, к обязательному присутствию последнего на сцене. Непривычно активное авторское участие в спектаклях театра неоспоримо даже тогда, когда театр специально личностью автора будто и не занимается (как в «Матери», например, или в спектакле «А зори здесь тихие», или в «Деревянных конях»). Один из оттенков данной проблемы — отношение режиссера к тексту, к жизни слова на сцене. Слово в спектаклях Любимова воспринимается так, словно оно принадлежит одновременно персонажу, актеру и автору. Театр Любимова — остро слышащий и любящий слово театр. «Как хорошо написано» — эта легкая тень восхищения объединяет актеров и автора, обнаруживая какой-то трогательный сегодняшний союз. Режиссер и исполнители умеют распознать в речи прошлого живые интонации сегодняшних дней, чувствуют нервущуюся связь языковых форм. И потому с их сцены Пушкин и Островский, Маяковский и Вознесенский звучат как бы в одном эволюционном ряду
Тут мы вплотную подходим к другой — проблеме, которую и должен был и хотел решать Любимов, — проблеме актера (ее можно считать «горячей точкой» в современном театре).
Все в том же раннем своем интервью журналу «Театр» Любимов сказал:
«О каком актере я мечтаю? О таком, который воспитывался бы у нас в
театре. Вернее, я мечтаю, чтоб наш театр оказался способным всерьез
воспитывать актеров». Сегодня нам стоит признать, что Любимов оказался способным воспитывать актеров «всерьез». Это утверждение может показаться странным. Ведь именно актер, «несчастный» таганский актер,
вызвал столько сочувственных вздохов, столько выслушал предостережений от критиков. В статьях то и дело возникал унылый образ подопытного кролика, покорного режиссерским прихотям, не рассуждающего, лишенного возможности проявить себя как самостоятельная творческая индивидуальность. Его «муштровали», «обезличивали», его просто «губили». И актеры от Любимова порой уходили. А оставшимся, чтобы выстоять в первый (для актеров действительно очень нелегкий и негладкий) период, требовалось подлинное творческое мужество.
Актер? «Это тень теней»,- не без горечи повторила Дузе фразу Шекспира. Любимов упрямо боролся с «тенями» на сцене. Но при этом дисциплина спектакля была такова, что, казалось, он слишком часто и с удовольствием прибегает к спасительной формуле: «Тень, знай свое место!»
С течением времени актерская проблема на Таганке все усложнялась. Отношение свободы и дисциплины актера внутри любимовского спектакля все очевиднее обнаруживало свои непростые стороны. Для того, чтобы оказаться способным на живую связь со зрительным залом, актер должен был ощущать себя свободным хозяином спектакля. И в то же время общий режиссерский рисунок, его причудливая мозаичность требовали, чтобы каждый все же «знал свое место» — и в переносном смысле и в самом прямом. Это состояние — между беспрекословным подчинением режиссеру и раскованностью — предполагало подлинный, но совершенно особый профессионализм. Спектакль Любимова неизбежно предъявлял к внутренним данным и технической подготовленности исполнителей новые и очень жесткие требования. А профессионализм надо было не только вырабатывать, но и искать.
С каждым годом становилось яснее, что режиссер открывает в сценическом существовании актера какие-то новые грани, что в его спектаклях интенсивно формируется новая актерская техника. Роль актерского «я», как и роль «я» авторского, в режиссерской системе Любимова все возрастала. Процесс этот (как всякий сложный процесс) был неровным, сопровождался болезнями роста, но в нем не чувствовалось ничего натужного, нарочитого; он был привязан к конкретным работам и проявлялся именно как практически актуальная, чуть ли не производственная необходимость. Новый актер, способный действовать в изменившихся обстоятельствах спектакля, возникал постепенно. Он уже не просто выступал на так или иначе оформленной сцене. Он был связан с ее фактурой какими-то сложными внутренними узами. И вот эта-то связь актера со всем, что его окружает на сцене, плюс постоянное ощущение зала как живого партнера предъявляли особые требования к самому диапазону актерских возможностей.
Сегодня актер на Таганке должен уметь (и умеет!), во-первых, владеть голосом «…как не знаю кто» — то есть обладать уже отмечавшейся выше способностью видеть в тексте и индивидуально-авторское и сегодняшнее, свое. Проблемы сценической речи для Любимова не сводились к специальной постановке голоса. Скорее, наоборот, подчеркивалось его естественность, сохраняющаяся особенность человеческой «непричесанной» речи со всеми ее нюансами, рождаемыми стремлением выразить или спрятать эмоцию, мысль, убедить или обмануть собеседника. Манера говорить способствовала выражению актерской индивидуальности и потому не подгонялась под какую-то общую мерку,
обезличенную «красоту». Чистота дикции, разумеется, требовалась, сама по себе она еще ничего не решала. Славина. Высоцкий, Золотухин, Хмельницкий, Смехов, Филатов, Демидова и другие говорят каждый по-своему, и именно живое своеобразие их голосов создает сложную партитуру спектаклей.
Во-вторых-пластика, проблемы сценического движения. Актер Любимова, владея языком бытово-оправданным, умея в конкретных бытовых обстоятельствах раскрывать и общую структуру личности и ее социальные навыки, должен быть готов ко всему: к скульптурной неподвижности памятника и эксцентрическому танцу, к пантомиме и цирковому трюку. Он должен уметь прочесть монолог стоя на голове и сохранить при этом нормальное дыхание (как это делает в «Жизни Галилея» В. Высоцкий), в буквальном смысле слова «ходить по стене» (как ходит в «Часе пик» В. Семенов), удерживаться на опрокидывающемся в зал помосте («Пугачев»), скользить вниз и вверх по наклонной плоскости (как Б. Галкин и В. Иванов в «Бенефисе»), балансировать на колышущейся доске(«Зори?») и так далее. Он должен чувствовать себя равно свободно и в центре зрительного зала, и на колосниках, и в естественных и в выходящих из ряда вон обстоятельствах. Но опять же - и это, пожалуй, главное-он должен уметь связывать (если не требуется подчеркнутого контраста) разные пластические моменты каким-то внутренним легато, достигать в разных внешних формах существования загадочного и лакомого единства.

Однако при всем значении, которое Любимов придает голосу, пластике, физической форме актера, самое главное все же не в этом. Сегодня все — возрастает ценность живых контактов. Нас с каждым годом сильнее тянет к подлинному и уникальному, носящему индивидуальную печать. В этих условиях театр как вид искусства предельно конкурентоспособен, если использовать его реальные, а не воображаемые преимущества. И Любимов, решая очередную проблему, почти всякий раз среди многих возможных путей выбирает (интуитивно или сознательно) именно тот, который позволит усугубить, подчеркнуть уникальность каждого театрального вечера. Он постоянно стремится к живым, не формальным коммуникациям с человеком и временем, осуществляемым через зрительный зал. Поэтому ему так важен актер, его индивидуальное «я». Добиваясь нужной силы воздействия, Любимов, по существу, строит спектакль на предельно возможном использовании самой нервной энергии исполнителей. Непосредственные, открытые отношения между залом и сценой утверждались и возникали уже в первых его спектаклях, но были прямолинейны и во многом все же традиционны. В «Антимирах», «Павших живых», частично еще и в «Послушайте!»
обращенное в зал чтение стихов как будто бы опиралось на обычную технику монолога. Однако как-то исподволь, постепенно актеры научились на протяжении всего вечера сохранять с залом подвижный, естественный контакт. И, что важно, этот контакт существовал и в том случае, когда актер открыто апеллировал к залу, и в том, когда он был вроде бы замкнут внутри образа.
Независимо от того, охватывал ли его спектакль всю сцену (как «Мать», «Десять дней, которые потрясли мир», «Бенефис», «Жизнь Галилея», «Товарищ, верь») или умещался на ее узкой полоске («Под кожей статуи Свободы»), Любимов стремился к тому, чтобы его актер и его зритель соприкоснулись, чтобы смешалась в одно их живая энергия. И хотя мы давно привыкли к словам: только в театре существует контакт с живым актером, только в театре возможна сиюминутность творчества и т.д., но все-таки нередко они остаются только словами. Потому что живой-то он /актер/,конечно, живой, но это еще не определяет характера его воздействия на зрительный зал, вовсе еще не значит, что возникнут те самые особые театральные токи между залом и сценой, в которых проявляется подлинная уникальность сценического, искусства. Любимов включает в общую фактуру спектакля сиюсекундность актерской личности, подчеркивая в актере его уникальность, свободу его внутренней жизни. И это — особенно важно, ведь актер выходит не просто играть, он выходит воспитывать, выступает носителем определенных общественных взглядов. И Любимов строит спектакль так, чтобы большая часть нервной энергии исполнителей не гасилась внутри сценической коробки. Общение внутри спектакля должно стать качественно иным, идти параллельно с общением зал — сцена, а значит, надо искать свои способы этого общения. Тут — сложные, не слишком на сегодняшний день нами изученные, не оцененные еще по достоинству, но на каждом спектакле Любимова ощущаемые процессы. Постепенно сам режиссер и исполнители не только обрели способность к постоянным внутренним контактам со зрителем, они научились менять их интенсивность и как бы смещать ракурс внутреннего поворота спектакля к зрительному залу. Спектакль, как лицо человека, мог повернуться к нам анфас, в профиль, в три четверти-в зависимости от характера непосредственных связей между актерами и зрительным залом.
Следует сразу же оговориться — подобная техника ничего не имеет общего с «безобразностью», возникающей в том случае, когда актерское «я» выносится на сцену в обыденном, частном его варианте, не пройдя эстетического преображения. Актер на Таганке, напротив, остро чувствует форму и движение образа, он способен к молниеносной и четкой обрисовке характера, но он не замыкается в образе, он работает в подвижной, каждый момент спектакля заново определяемой точке, где сливаются, встретившись, образ — личность актера — их восприятие зрителем.
Правда, в опоре на внутреннюю актерскую энергию, в доверии к актерскому «я» таилась и некоторая опасность. Спектакль Любимова слишком зависел от настроения исполнителей, от их умения в любых условиях выходить на сцену творчески взволнованными. И если в какой-то из вечеров этого почему-либо не было, спектакль гас, становился непохож на себя, терял наступательность и духовность. Возникала проблема стабилизации, создания внутри спектакля таких моментов, которые бы воздействовали на состояние актера, возбуждая его творческую энергию. Однако хотя проблема эта и обозначилась, ее не так-то просто решить.
Практика Любимова вызывала не одни лишь восторги даже у тех, кто ее «принимал». Она отрицалась порой с той же энергией, с какой сам режиссер утверждал свои принципы. Эта полемичность режиссуры Любимова, ее неспокойность — одна из существенных характеристик всего, что он делает. Именно в полемическом вихре, среди разноголосого хора знатоков, друзей и противников, сам Любимов мог ясней разглядеть собственный путь.
Необузданная яркость формы, определенность общественной позиции, высота этических требований, которые нам предъявлялись, особое соотношение публицистики и поэзии долго служили для критики опознавательными знаками режиссерской манеры Любимова. Его театр выглядел понятным и завершенным. Но за реальностью каждого спектакля скрывалось еще и постепенное расчищение строительных площадок, подготовка к чему-то новому, накопление сил, предшествующее эволюционному броску. Пожалуй, только теперь по-настоящему обнаруживается, что подготовка эта была, что первые годы существования театра дали не только сумму спектаклей, уже состоявшихся, но и заложили фундамент будущих. Что примерно к началу четвертого сезона в режиссуре Любимова уже обозначилась некоторая исчерпаемость прежнего. И тут становились заметны не только приобретения, но и очевидные, пока еще не преодоленные трудности. Стремясь к ясности и активности мысли. Любимов обозначал ее сразу, вполне. Но эта обозначенность могла помешать и мешала порой постепенности развития замысла, движению мысли внутри спектакля. Вынося композиционные опоры на поверхность, акцентируя их с помощью ярких режиссерских приемов, Любимов рисковал оказаться в плену чрезмерной плоскостности, затрудняющей объединение эпизодов спектакля в структуры более гибкие и многомерные.

(Отрывок статьи.)

Римма Кречетова, 1977

«Тартюф» Ж. -Б. Мольера, 1968, Юрий Любимов, Рассказы старого трепача, [2001]

Рассказы старого трепача

Меня в это время помиловал Брежнев — меня выгнали после «Живаго», а он меня оставил на работе. Я ему писал, и он оставил меня милостиво работать.

И в новый спектакль «Тартюф» я ввел документы истории закрытия «Тартюфа» — документы подлинные, которые были напечатаны. Начало XVIII века, конец XVII.

Король и кардинал, оба были куклами. Мне не хотелось, чтобы был живой Людовик и был живой кардинал.

Сперва был только один Людовик, потом мне было сказано, что надо усилить антиклерикальную линию. И тогда я поставил на другую сторону кардинала, и бедный Мольер бегал от одного к другому. Так что «критика мне помогла», потому что лучше стаи мизансцены и композиция стала стройней. А когда они пришли, я сказал: «Усилить? Пожалуйста, я усилил.»

Но я получил уничтожающую советскую критику. Они очень рассердились на этот спектакль, потому что приняли на свой счет. Потом забыли и послали во Францию. И мы играли его в Лионе и Марселе.

Конечно, какие-то аналог были, а как же иначе? Иначе это будет музей. Если художник не будет так ставить, то? как они не понимают! Это так элементарно, что стыдно говорить. Это будет мертвый спектакль, и я просто буду преступником — я убью прекрасного комедиографа. Скажут, что это скучно и никому не надо. И, наверно, классика потому и классика, что она вечно живет.

И вообще, конечно, всегда весьма трудно что-нибудь сделать новое. Люди по природе консервативны — они хотят устойчивости, и потому они с тревогой смотрят, если на сцене что-то такое непривычное. А ученые даже говорят, что есть какой-то закон отторжения: если что-то непонятное, невиденное, то какие-то инстинкты в человеческом организме, какие-то рефлексы дают враждебную отталкивающую реакцию. Ну, как вот этот страшный случай с многоголосьем. Когда запели первый раз многоголосье в соборе, то молящиеся бросились из собора, а монаха сожгли как еретика.

Юрий Любимов, 2001

Рецензия на спектакль Театра на Таганке «Тартюф», [05.2008]

Спектакль, поставленный Юрием Любимовым в Театре на Таганке в 60-е годы, не сходит со сцены и по сей день, он по-прежнему собирает полный зал и, значит, остаётся актуальным. Дело в том, что характеры персонажей являются вечными, а людские пороки и достоинства переходят из одного времени в другое, почти не меняясь. С наследниками Тартюфа сталкивается, пожалуй, каждый. Это хамелеон, способный менять свой цвет в зависимости от обстоятельств, то есть человек, играющий окружающими как марионетками. При этом его считают чистым существом, которого все вокруг пытаются очернить.
Что же такое постановка спектакля? Мне кажется, хороший режиссёр создает свое собственное произведение. Он лепит образы такими, какими они видятся ему. Он делает акцент на мысли, которая, по его мнению, является основной.
Так произошло и в этом спектакле. Актёры появляются из зала — герои спектакля живут среди нас… Шуточное представление персонажей на языке, отдалённо напоминающем французский, задаёт настроение спектакля.
Затем участники обращаются к королю, который совсем немаловажный персонаж. Однако что-то здесь не так…. Высокопарная, восхваляющая речь обращена к королю, который оказывается бессловесной куклой, только и умеющей кивать головой, да и то с чьей-то помощью. Выходит, на месте короля может быть любой и каждым можно манипулировать. Кроме того, мы видим обезличенность и равнодушие власти, эпохи и правители меняются, а разрешение на творчество всё так же нужно выпрашивать.
Действие спектакля разворачивается необычно — на сцене происходит репетиция. Мольер, который вскоре превратится в Оргона (Феликс Антипов); девушки, которых нет в перечне действующих лиц комедии, но которые, тем не менее, подают реплики типа: «Петрович, свет!» — всё это складывается в удивительную и оригинальную картину спектакля в спектакле, где возможно соединение времен и пространств. И всё это потому, что проблематика пьесы вневременная.

Важной частью постановки являются декорации. В «Тартюфе» Любимова сцену украшают полотна в человеческий рост с изображением героев. Мы видим действо в духе эпохи классицизма. Актёры просовывают сквозь эти полотна руки и ноги или перемещаются из одного «окна» в другое. При этом они как бы меняют своё амплуа или примеряют маски друг друга.
Интересным является также звуковое сопровождение. Неоднократно повторяемые звуки «ооооо!» акцентируют внимание зрителя на некоторых репликах и одновременно словно являются откликом на них. Костюмы яркие и колоритные, но довольно условные, содержащие лишь стилистический намек на эпоху.
Актёры показались мне крайне выразительными. Они прочувствовали свой образ до деталей, порой я даже забывала, что передо мной не настоящие Дорина (Алла Смирдан), Оргон и Тартюф (Сергей Трифонов).
Любимов очень точно передаёт абсурдность ситуации, заложенную в самом конфликте. Пожилой мужчина, с сиплым сильным голосом (Оргон), в своей преданности ханже глуп как младенец. А молодая, ловкая, красноречивая служанка говорит всю правду, никого не боится и выглядит на фоне хозяина ещё более умной. Кажется, в голове Оргона, в его мыслях присутствует только Тартюф. В спектакле, на мой взгляд, удачно разыграна сцена, в которой Дорина тщетно пытается обратить внимание Оргона на плачевное состояние его жены, а тот лишь встревожено спрашивает: «А как Тартюф?»
Публика с нетерпением ждет появления этого удивительного героя, вокруг которого столько забот. Но Тартюф ничего особенного собой не представляет. Он даже не очень старается играть свою роль святоши и скрыть интерес к декольте служанки. Но Оргон всё равно ничего не замечает. Вот уж нагляднейшее изображение помраченного разума!
Начало второго действия необычно. Спектакль запрещен и остановлен. Тартюф переодет в светское платье. Как это влияет на смысл первого действия? Никак. «Перемотка» прежних событий. Забавные звуки и знакомые действия. Сразу вспоминается принцип Мольера — «развлекая поучать». Ни Тартюф, ни окружающие не изменились. Оргон, вопреки очевидному, стоит на своем. Значит

нужно, чтобы противоречия между внешним обликом и подлинным содержанием стали вопиющими.
Во втором действии бесстыдство Тартюфа достигает вершины, он уже вовсе не скрывает своего отношения к жене Оргона. Он так уверен в глупости мужа, что даже перестаёт скрывается. А видимо, и в самом деле нечего бояться. Оргон опять идет наперекор тому, о чём твердит в один голос семья. Но самый умный герой — Дорина — придумывает выход: дать Оргону увидеть всё своими глазами. Кульминационная сцена разыграна, по-моему, блестяще. Великолепны Тартюф, который окончательно сбросил маску, и Эльмира (Анастасия Колпикова), которая пытается играть роль влюблённой в Тартюфа и одновременно достучаться до своего мужа, спрятавшегося под столом (причём достучаться в прямом смысле). Но Оргон долго не вылезает. То ли он не хочет верить, что ошибался, то ли просто задремал, то ли происходящее доставляет ему удовольствие.
Мариана (Полина Нечитайло) предстала перед нами в комичном образе этакой «хрюшки», её жених-репер (Игорь Неведров) также продемонстрировал зрителю роль, которая на страницах книги выглядит иначе. Чувства и драма влюблённых нас не трогают. Но разве перед Любимовым стояла задача нас растрогать? Такая инфантильная парочка, зависящая от денег (и воли) отца, может встретиться во все времена.
Упрямство матушки, госпожи Пернель (Рената Сотириади), поражает даже самого Оргона. В сознании всплывает «Недоросль» Фонвизина. Дети — продолжение своих родителей, но здесь мать ещё более «слепа», Чем сын. Её оправдания Тартюфа столь абсурдны, что весь зал хохочет.
В конце концов «святоша» не только украл деньги Оргона, но и настроил против него суд. Оргон получает по заслугам. Однако вмешивается король. Тартюф наказан, Оргон прозрел. Счастливый для всех героев финал кажется современному зрителю не слишком убедительным. Здесь Юрий Любимов не волен — Мольер есть Мольер.
И все же Театр на Таганке вновь удивил меня спектаклем, который помог мне увидеть в знакомой пьесе что-то новое.

Евгения Кузьмина, 9кл., школа № 1543, Москва

05.2008

Театр на Таганке в 1200-й раз покажет спекталь «Тартюф»., РИА «НОВОСТИ», [25.05.2010]

Театр на Таганке в 1200-й раз покажет спекталь «Тартюф».

РИА «НОВОСТИ»

МОСКВА, 25 мая — РИА Новости. Юбилейное 1200-е представление спектакля «Тартюф» Мольера в постановке Юрия Любимова состоится в знаменитом московском Театре на Таганке в среду, 26 мая, сообщили «РИА Новости» в пресс-службе театра.

Премьера «Тартюфа» в прочтении основателя и лидера театра режиссера Юрия Любимова состоялась на «Таганке» в ноябре 1968 года и идет уже 43-й год с неизменным успехом. В юбилейном показе вместе с первыми исполнителями ролей на сцену выйдут молодые артисты — четвертое поколение «таганковцев».

«Классика потому и классика, что живет вечно. Ибо есть темы вечные, и характеры вечные и нравы», — приводит пресс-служба слова Любимова.

В первые годы своей жизни эта постановка вызвала яростное нападение официальной советской критики и неприятие чиновниками, многие из которых узнали себя и своих руководителей в бессмертных персонажах и перипетиях пьесы великого французского комедиографа Мольера. Но несмотря на разгромные статьи спектакль отправился в зарубежные гастроли и первые выступления состоялись во Франции, где «Тартюф» в прочтении Любимова был с восторгом принят не только французской публикой, но и профессионалами, исследователями творчества Мольера.

Портретная галерея образов пьесы у Любимова раскладывается словно карточный пасьянс, в котором Тартюф, меняя портреты, представляет многоликость своего героя. Набожного лицемерного святошу и обманщика узнают все и во все времена.

Как отмечала критика, строй, образность, психологический рисунок и изысканность оформления создают удивительную атмосферу спектакля — легкого, красивого, стройного. В постановку включены фрагменты истории создания самой комедии — письма Мольера к королю, предисловие к пьесе.

В создании «Тартюфа» на «Таганке» участвовало соавторство талантливых единомышленников: режиссера Юрия Любимова, художников Михаила Аникста и Сергея Бархина, композитора Андрея Волконского.

Юбилей одного из популярнейших спектаклей включен в программу «Год Россия-Франция 2010».

25.05.2010

Художники спектакля «ТАРТЮФ» — Михаил Аникст и Сергей Бархин, Театр на Таганке, [05.2010]

Театр на Таганке

МИХАИЛ АНИКСТ

Михаил Александрович Аникст — российский и британский книжный дизайнер, график. Родился в Москве, окончил Архитектурный институт. С 1990 года живет и работает в Лондоне. За время работы архитектором два его конкурсных проекта получили международные премии.

Аникст — фигура абсолютно уникальная в графическом дизайне, самая одаренная, творчески многогранная, самая универсальная. Он с легкостью переходит из жанра в жанр, из стиля в стиль, из одной эстетической парадигмы в другую. Аникст работает во всех жанрах графического дизайна, в основном — книжного. Он - обладатель самых высоких наград и премий в своей творческой области, был награжден золотыми и серебряными медалями на конкурсах книги в СССР, России и за рубежом, в том числе золотой медалью Академии художеств СССР.
Был главным художником издательства «Советский художник», выпускавшим лучшие альбомы и книги по искусству. Здесь через его руки прошло несметное количество альбомов, книг, каталогов выставок, афиш — вся печатная продукция издательства.
Аникст блестяще работал в театре, в сценографии. Вместе со своим сокурсником Сергеем Бархиным несколько лет блистательно оформлял спектакли в Московских театрах, в том числе «Тартюф» на Таганке — одну из его выдающихся работ.
Среди оформленных им книг — «Театр эпохи Шекспира» Александра Аникста, выдающегося шекспироведа, отца дизайнера, собрание сочинений Мольера, целый ряд прекрасных альбомов, вышедших в издательстве «Искусство». Главный его шедевр 70-х годов — книга «…в окрестностях Москвы», сложнейшее полифоническое произведение, в котором макет Аникста стал сценарием не только для натурных съемок и выбора иллюстраций, но и для подбора текстового материала, отражающего сплав архитектурно-изобразительно-литературных мотивов, свойственный московской усадебной культуре. Эту книгу и «Храм Василия Блаженного» — тоже в оформлении Аникста" — М. Горбачев преподнес Рейгану на встрече президентов СССР и США в Рейкьявике. Обе книги завоевали Золотые медали на конкурсе «Самая красивая книга мира».
Вместе с другими молодыми художниками Михаил Аникст осуществил бархатную революцию по превращению ортодоксального «искусства книги» в современный книжный дизайн.
Все, к чему прикасались его перо и карандаш, превращалось у Аникста в шедевры, все оказывалось пронизано светом золотого сечения.
Опрашивая лучших российских дизайнеров — кто повлиял на их профессиональное становление, первым среди названных авторитетов стояло имя Михаила Аникста. Выдающегося американский художник Массимо Виньели, звезда мирового дизайна сказал о нем: «Я знаю всех книжных дизайнеров в мире. Аникст — самый сильный».

СЕРГЕЙ БАРХИН
Сергей Михайлович Бархин — российский театральный художник, народный художник России. Архитектор по образованию, театральный художник по призванию.
Сергей Бархин родился в Москве, окончив Московский архитектурный институт, он занялся сценографией, блестяще оформлял драматические спектакли в Москве и других городах России. Среди наиболее значительных сценографических работ: «Тартюф» Ж. -Б. Мольера в Театре на Таганке (1968, с Аникстом). «Баллада о невеселом кабачке» Э. Олби (1967, тоже с Аникстом), «Чайка» А. П. Чехова (1970), «Кто боится Вирджинии Вулф?» Олби (1985) в «Современнике», «Васса Железнова» М. Горького (1976), «Орфей спускается в ад» Т. Уильямса (1978) в Театре Советской Армии, «Царская охота» Л. Г. Зорина (1977), «Гедда Габлер» Г. Ибсена (1983) в Театре им. Моссовета и многие другие.
Бархин работал с ведущими режиссерами: О. Н. Ефремовым, Ю. П. Любимовым, К. М. Гинкасом, В. В. Фокиным, В. Н. Плучеком, Г. Н. Яновской. Был главным художником Московского музыкального театра им. К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. Оформлял оперы, много работал за рубежом, оформлял спектакли в Германии, Финляндии, Швеции, Японии, Чехии.
С 1993 года он - основатель и заведующий кафедрой сценографии РАТИ (ГИТИСа).
Работы Бархина всегда интересны и оригинальны, они архитектурно выдержанные, четкие, графически обобщенные, сдержанные по цвету, строгие и лаконичные.
«Быть художником в театре не значит быть художником. Художник и картины — это что-то другое, очень значительное, страстное… Искусство театрального декоратора очень прикладное, оно должно учитывать множество мнений. .. В этом смысле оно ближе к архитектуре, чем к живописи. Путь театрального художника определен задачей: где я существую, в каком качестве и кому я нужен. Это несвободное искусство», — говорит Сергей Бархин. Однако его работы говорят прежде всего именно о внутренней свободе художника, выступающей в твердо очерченном авторским видением почерке. Спектакль в его оформлении приобретает особые ноты, не вступая в противоречие, но поддерживая режиссерскую позицию.

Творчество Бархина связано не только с театром. Помимо театральной деятельности он был художником книг и автором иллюстраций, к книге вообще и к своей работе в ней он относится крайне трепетно, считая, что «библиотека содержит все знания, все чувства людей, дает ощущение, что ты что-то сохраняешь».
По творческому кредо он - художник-концептуалист. У него есть проекты-картины, в одном из них, например, используется земля, привезенная из разных стран. Еще Сергей Бархин — художник-мультипликатор. Андрей Хржановский снял мультфильм по сценарию Тонино Гуэрра и рисункам Бархина.

«Сценографию Бархина отличает потрясающее чувство подлинности, чувство правдивости, — сказал режиссер Кама Гинкас, — Сергей Бархин — не просто один из двух-трех самых больших театральных художников России, он один из пяти-шести самых больших театральных художников в мире».

АНДРЕЙ ВОЛКОНСКИЙ

Андрей Михайлович Волконский — потомок древнего рода Волконских, ведущего свое происхождение от Рюриковичей. Он родился в Женеве, 14-летним подростком приехал с родителями в Россию.
Князь Волконский — знаменитый композитор и первый русский клавесинист. Он входит в число ключевых фигур в музыкальном искусстве ХХ столетия. Удивительна и жизнь Волконского, и история его музыкального становления. Волконского учили музыке с пяти лет. Но еще до этого он пытался дирижировать музыкой, услышанной по радио или на улице. Волконский начал учебу в Женевской консерватории, продолжил в русской консерватории в Париже, основанную В. И. Полем, другом его отца. Поль даже написал «Колыбельную» на рождение Андрей Волконского.
Когда он учился, шла война. В нейтральной Швейцарии была масса беженцев — прекрасных музыкантов антифашистов, и шла необыкновенно высокого качества музыкальная жизнь. Волконский слышал Бетховена в исполнении Вильгельма Бакхауза — что стало одним из его самых сильных музыкальных впечатлений, слышал «Тристана и Изольду» Вагнера в превосходном немецком исполнении, слышал Фуртвенглера. Все это наложило прекрасный отпечаток на его музыкальную судьбу и особенное отношение к немецкой музыке.
Волконский получил жесткое музыкальное и серьезное религиозное воспитание, он прислуживал в церкви, был в алтаре, носил хоругви. Он был потрясающий пианист, и его растили пианистом, а по пути сочинения музыки он пошел сам — уже в Москве, начиная с 15 лет. Хотя импровизировал еще совсем ребенком, даже играл свои импровизации Рахманинову. В композиции, несмотря на Московскую консерваторию, он считал себя самоучкой, как и всех композиторов — новаторов.
Музыка Волконского стала открытием нового периода в русской музыке — русского авангарда. В этом движении участвовали Каретников, Денисов, Губайдулина, Шнитке, Щедрин, и Волконский был среди них первым.
Сочинения Волконского 50-х годов уже стояли на самом высоком уровне мастерства, достойном быть наряду с квартетами и сонатами Мясковского, Шостаковича. Цикл своих пьес 1956 года для фортепиано “Musica stricta”, Волконский назвал «строгая» музыка. Он избегал выраженных эффектов звучания, собирал внимание на внутреннем строе, на взаимопроникновении звуков. В 1957 году он сочинил «Музыку для двенадцати инструментов» ор.12, в 1958 — «Серенаду насекомому» для камерного оркестра, а в 1959 — свой знаменитый вокальный цикл «Сюита зеркал» на текст Федерико Гарсии Лорки для сопрано и инструментального ансамбля. Это произведение — уникальное слово в русской музыке. Очаровывающие солнечные, нежные и яркие краски в соединении с подчеркнутой остротой звучаний инструментов, фантастические «зеркальные» отражения в мелодиях и гармониях — ничего подобного и на столь высоком уровне мастерства тогда в музыке не было. Так рождалась новая одухотворенная и чистая музыка, открывающая новые горизонты впечатлений. Это означало новый период русской музыки — авангард. Волконский был его родоначальником и лидером.
Художественная концепции Волконского состоит в единстве двух, казалось бы, взаимоисключающих начал. С одной стороны, он стал лидером и открыл самое радикальное направление в современной русской музыке. С другой — был всем сердцем обращен к доклассическому искусству (не только к Баху и его современникам, но и к более старым композиторам Европы), он посвятил старинной музыке большую часть жизни. И в этом не было противоречия, а было ощущение Волконского и вслед за ним других музыкантов, единства музыки в историческом времени, ощущение новое, даже новаторское, порывающее с привычным ортодоксальным восприятием и пониманием.
В СССР это стало идеологической крамолой. Нерегламентированный диссонанс, додекафония лежали целиком за пределами «социалистического реализма», и настолько, что оказались поначалу даже вне поля зрения партийных надзирателей над искусством, которые не поняли, что произошло. Какое-то время Волконского продолжали исполнять, но с 1962 года прекратили.
Андрей Волконский в условиях запрета ушел в исполнительское искусство — к старинным композиторам и инструментам, от фортепиано — к клавесину и органу. Он считал, что исполнять старинную музыку надо, не копируя того, как — предположительно — играли во времена Баха или Перселла, а так, как подсказывает музыканту современное ощущение ритма и гармонии. Это была его творческая интерпретирующая трактовка старинной музыки: «Бах это не музей» — так можно сформулировать отношение Волконского к барокко. Бах — это современная музыка XVIII века. Не должно быть никакой стилизации «под старину».
Эта концепция Волконского сразу убедила публику, которая расслышала историческую адекватность клавесина доклассической музыке, создававшейся не для фортепиано, а для других клавишных, среди которых главным и художественно полноценным был клавесин.
Волконский давал концерты в Москве и других городах. В 1965 году он создал свой знаменитый ансамбль старинной музыки «Мадригал», в исполнении которого в России впервые зазвучала музыка средневековья, Возрождения и барокко.
Композиторское творчество Волконского развивалось по собственным законам. Он уверенно продвигался в неизведанные области новой музыки, стремится, как истинный композитор, к неповторимости содержания каждого произведения. Среди его сочинений 1964 года — камерная кантата «Жалобы Щазы» для камерного оркестра, инструментального ансамбля, фортепиано. Но эта музыка уже почти не пробивалась к слушателю. В СССР музыка Андрея Волконского звучала только в кино. Особое впечатление на публику произвела барочная стилизация для фильма 1968 года «Мертвый сезон».
Идеологическое давление на Волконского и запреты становились непрерывными. Волконский хотел писать красивую, неведомую, творчески раздвигающую границы музыкальных концепций и восприятий музыку. Ему не давали. Композитор сказал об этой ситуации: «Я был сальным пятном на мраморном монументе советской музыки». Обстановка гонений на его музыку, трения с руководством Московской филармонии, при которой состоял «Мадригал», ощущение бесперспективности открытого композиторского творчества — всё это привело музыканта к мысли покинуть Россию.
Он уехал в 1973 году. За границей много занимался композицией, создал ряд разнообразных оригинальных произведений, преимущественно камерных по тону, в которых всегда сохраняя свой голос и свое неповторимое ощущение мира музыки. В каждом своем сочинении Волконский никогда не повторялся, быть новым — его композиторские кредо.
Он гастролировал по Европе, как клавесинист, в 1981 году создал в Женеве ансамбль “Hoc opus” — можно сказать — западное продолжение «Мадригала», и сделал много прекрасных записей, в том числе «Хорошо темперированный клавир» Баха в своей оригинальной «немузейной» трактовке. В течение многих лет Волконский был членом Беляевского фонда помощи русским музыкантам.
В глазах всех настоящих музыкантов князь Волконский объективно является лидером новой русской музыки.

Андрей Михайлович Волконский умер в Экс-ан-Провансе 16 сентября 2008 года.

05.2010

Жан Батист Мольер в Театре на Таганке Юрия Любимова, Театр на Таганке, [05.2010]

Вопрос — почему Юрий Любимов поставил Мольера — может показаться странным и имеющим очевидный ответ — великого комедиографа ставят почти все сцены мира. Но если внимательно присмотреться, то выявится и особая сторона в режиссерском выборе.
Заметно, что творческие биографии Мольера и Любимова во многом схожи и в основополагающих, узловых точках отзываются друг другу. Оба — гениальные театральные режиссеры, оба создали свой неповторимый театр. Они близки по духу — условность, гротескность, обилие и разнообразие театральных приемов мольеровского театра созвучно Любимову. Между режиссерами три столетия, но их легко преодолевает творческое межвременное понимание — в мастерстве, в режиссерском видении, умении его воплотить, в сценических приемах. И, конечно, не случайность, а подтверждение тому, что Юрий Любимов играл самого драматурга в замечательном спектакле «Всего несколько слов в защиту господина де Мольера», поставленном А. Эфросом.
И у Мольера и у Любимова были крайне непростые, резко очерченные отношения с властью. Сложность и форма этих отношений схожа. Мольер творил в эпоху абсолютной королевской власти. Любимов — также — работал в эпоху тоталитарного абсолютизма — контролировалось все, вплоть до быта, поведения, а главное — мыслей. Перипетии запрещений и разрешений постановок XVII века повторились в ХХ более всего на Таганке. При этом, в случае и с Мольером, и с Любимовым власть волновал и интриговал колоссальный зрительский успех режиссеров. Обоих художников запрещали и допускали при неослабевающем к ним интересе.
Странно, но, несмотря на общепризнанность Мольера классиком и подведение под его драматургию идей классового сознания, на советской сцене его, хоть и не запрещали, но ставили не особенно охотно. Герои Мольера все-таки не подходили советскому театру — видимо, требовались другие злодеи и другие положительные персонажи. Возможно, причина в том, что театр Мольера — это театр масок, характеров, типажей, не сходившийся с исключительно типажным реализмом, которого требовала советская школа, не приемлющая условности. Юрий же Любимов создавал театр, в котором условность была одной из основополагающих сторон.
Учитывая это, и то, что в пьесах Мольера есть — где развернуться режиссеру и что играть артистам, становится яснее, что Юрий Любимов не мог не поставить великого комедиографа. И выбрал «Тартюф».
Тартюф — персонаж — который для своей выгоды способен обмануть, заморочить любого, он не знает границ — готов довести жертву до сумы и тюрьмы, до гибели. Это совершенно вневременной типаж широчайшего пространства действия. В тоталитарном же обществе, условиях приветствуемого доноса, подлой лести, обмана, ему особенно вольготно и раздольно. Однако, интереснее то, что увидел и тонко показал Любимов на своей сцене: Тартюф — не совсем разгаданная фигура. Загадка в том — почему он, не отличаясь ни яркостью, ни талантами, ни обаянием, так успешно влияет на людей — ведь он - личность серая, не одаренная. Например, сам Мольер при всей порочности его Дон Жуана, любовался своим героем и никогда — Тартюфом.
В Тартюфе главное то - что он очень хорошо понимает силу лести и цинично использует высокие устремления и чувства людей, играя именно на них. Вот Оргон — вполне земной субъект — потянулся было, как умел, к Богу, к небу. И он умиляется — святости, кротости, бескорыстию… — чувствам, которые для него мастерски имитирует Тартюф.
Здесь у Мольера и у Любимова прослеживается мораль, формирующаяся общим духом постановки: надо видеть и принимать живого человека — таким, каков он есть, а не свое о нем представление, защищать свой мир от лжецов и льстецов, не допуская игру собой. Оргон предпочитает идеальную созданную в его воображении и сейчас же разыгранную Тартюфом фигуру живым членам своей семьи, пусть смешным, с недостатками, но настоящим, правдивым. Он отвергает их и оказывается на грани гибели — в пьесе, а на самом деле, всем понятно, что погиб.
Финал — развязка всей интриги — у Мольера сделана в духе классицизма приемом, названным deus ex machina (бог из машины) — неожиданное появление божества в конце драмы, расставляющее все по правильным местам. В греческом театре приспособлением для поднятия богов в воздух служила так называемая «машина». Такой прием, спасающий безнадежную ситуацию, нисколько не обманывает зрителя, особенно на Таганке — очень слабо верится в спасение от вдруг возникающего короля. А в жизни Тартюфы победят, так бывало и с Мольером, и с Любимовым, и с сидящими в зале.
Сценически точно, ничего впрямую не называя, Любимов вывел эти невеселые вещи через искрометную, остроумную комедию. Поэтому и необычность сценографии, отринувшая всю предсказуемую бытовую атрибутику XVII века. В сценический рисунок режиссер внес элемент карточной игры — декорация — портреты, они напоминают игральные карты, в которых появляются, исчезают, застывают герои, позволившие собой играть и сами собой играющие.
Юрий Любимов очень тонко прочувствовал поэтику драматургии классицизма — триединства места, времени и действия, открытого Аристотелем, и подчеркнул ее и усилил сценическим решением своего спектакля. Рамы и портреты зримо и нарочито определяют единство места, и в этом, при отсутствии признаков его эпохи, за исключением костюмов, еще более ощутим и выражен Мольер.
Комедии Мольера не сходят со сцен уже скоро 350 лет. Постановка Любимова, живет свой 43-й сценический год, прочно войдя в число тех произведений искусства, что не подвластны времени.

Елена Соловьева

05.2010