Горе от ума — Горе уму — Горе ума (2007)

Три названия, которые пробовал Грибоедов для своей пьесы, три смысла самой разобранной на цитаты и пословицы пьесы, объединены в блестящем спектакле Юрия Любимова. Постановка мастера — до странности современная, легкая, изысканная. Она воздушная, царящая, юная. Быстрое движение белых полотен занавесей мгновенно преображает пространство. Светлые, с ноткой сюрреализма костюмы художника Рустама Хамдамова, и вся эта прозрачность, ставшая сценическим образом, не условность, а безусловность, сквозь которую остро видны узнаваемые нравы, характеры, личности — одни на все времена. Люди, как и мы, без пафоса и напыщенности, притянутой карикатурности, как есть. Не прозвучит в конце и надоевшее, затертое «а судьи кто?», ибо кто — мы все уже хорошо знаем.

А. С. Грибоедов
ГОРЕ ОТ УМА-ГОРЕ УМУ-ГОРЕ УМА

Комедия в 1 действии
Продолжительность спектакля — 1 час 45 мин

Постановка, сценография и режиссура — Юрий Любимов
Музыка из произведений А. Грибоедова, И. Стравинского, Ф,Шопена, Г. Малера, В. Мартынова
Художник — Р. Хамдамов
Москва, Театр на Таганке

Премьера 30 сентября 2007 года

Юрий Любимов. Несколько мыслей по поводу «Горя от ума»

Всегда так с великой классикой: то на нее облачко найдет, то опять вдруг прояснится и выбросит какие-то гениальные пьесы из мирового репертуара. Так и с «Горе от ума»… «Горе от ума», «Горе уму» — это придумал сам Грибоедов, и я эти названия оставил.
Грибоедов был великолепно образован, храбр, умен. Он занимал высокий пост, объездил разные страны, был послом и многое сделал для своей страны. У него был прекрасный проект о том, чтобы военные дорог на Кавказе стали торговыми путями. Но тогда, как и сейчас, это многим не нравилось. И тогда были крайне экстремистски настроенные круги в исламе…
Произведение это ходило в списках по России. Государь прочел пьесу и сказал, что пока ее не надо играть. И ее - полностью и в профессиональном театре — при жизни автора не играли. У меня есть уникальная старая книга, в которой собраны замечания современников, где, кто и как играл эту комедию, где делали цезуры — двойные, тройные — Мочалов и Щепкин. Зафиксированы даже изменения лица, какая мимика была в той или иной сцене у Мочалова. Ходили легенды, что он артист вдохновения. Ничего подобного! У него была выстроенная партитура роли. И можно только удивляться, с какой тщательностью работали актеры.
На сцене у нас, конечно, стилизация, антиквариата вы не увидите: прозрачные стулья, все время двигающиеся занавески, которые создают иллюзию разных комнат. Это дом крупного чиновника …. Нравы все узнаваемы. В «Горе от ума» они, как и в любом великом произведении, описаны на все времена.

Как «Оберманекены» с Юрием Петровичем в «Горе от ума» играли, Наталия Якубова, Театральный журнал «Московский наблюдатель» № 2, [1998]

Анджей Захарищев-Брауш и Евгений Калачёв — неизменное ядро известной московской рок-группы «Оберманекены» — с 1989 года живут и работают в Нью-Йорке. Их дискография состоит из восьми дисков, один из которых — «Полшестого утра» — признан лучшим неанглоязычным проектом за последние пять лет. Группа работает на студии Сьюзан Веги, играет в клубах GВСВ (колыбель американской новой волны), “Wetland”.
Корреспондент. Я записываю.
Анджей. Впервые Любимов явился нам в театре Васильева. После его неопределённо долгого заграничного отсутствия он показался нам тогда совершеннейшим облаком в штанах.
Женя. …Когда меня просят назвать имя любимого режиссёра, я всегда говорю Любимов.
Анджей. В своё время Любимов дал Васильеву место и крышу для работы, и поэтому между ними была загадочная связь, она потом реализовалась в том, что мы тайно начали делать на Таганке с Васильевым «Горе от ума». В 1985 году. Но этот проект по массе причин был положен под сукно.
Корр. Я запуталась: когда же в первый раз явился Любимов?
Анджей. В 1989 году.
Женя. Гораздо раньше мы приехали из Ленинграда в Театр на Таганке для того, чтобы написать вместе с Васильевым оперу «Горе от ума».
Анджей. Ну, встреча с Любимовым — ментально, астрально — произошла, конечно, тогда. Мы столкнулись с его творением — Театром на Таганке.
Женя. К этому времени главным режиссёром уже был Эфрос.
Анджей. …но Любимова любили: кругом были его портреты, фотографии. ..
Корр. То есть сначала состоялась встреча с призраком?
Анджей. Да, призрак витал над Таганкой и навёл на психоделический проект «Горе от ума». В общем, мы делали этот проект где-то с полгода, потом уехали в Питер создавать театр. Исчезли. Затем стали работать у Васильева — и Любимов материализовался. А где-то через год мы уехали в Америку. Вдруг неожиданно нам встречается резидент берлинской Академии искусства и говорит, что нужно писать «Горе от ума» теперь уже с Любимовым, не с Васильевым. В общем, то была уже третья грань этого магического треугольника.
Корр. То есть призрак Любимова постепенно вытеснил Васильева из проекта.
Анджей. Да. Спектакль делался в Берлине долго и постепенно превращался действительно в шестичасовое горе от ума; это был уже такой тягучий постмодерн, где уже трудно было разобраться, где «Любимов», где «Васильев», но, наконец, опять-таки ворвался Любимов и, не будучи режиссёром этого спектакля, своей мощной рукой сократил его до часа. В общем, превратил его в такой хороший боевик «Горе от ума», где звучали наши суперпесни… Так как Любимов работал со Шнитке, то мы решили избрать стилем неошниткианство, то есть восприняли музыку Шнитке как такой субъективный театральный фольклор и создали стиль музыки, который назвали «немецкий джаз». То есть Любимов нас сподвигнул на создание новейшего музыкального направления. ..
Любимов запомнился как быстро появляющийся на репетициях человек, который тут же конструировал пространство спектакля, и немецкому режиссёру, конечно, ничего не оставалось, как хлопать, топать и радоваться такому повороту. По первоначальному замыслу, Любимов должен был просто рассказать внутри спектакля историю, как он в детстве увидел во МХАТе опять же «Горе от ума», в котором Станиславский играл роль Фамусова…
Женя. …но в результате он решил просто сыграть Фамусова, то есть после тридцати-сорокалетнего перерыва побыть актёром…
Анджей. …а может быть, и самим Станиславским. И это было очень приятное и сильное впечатление: такое облако в штанах и через него какие-то временные пространства, как голубое небо, просвечивают. В целом спектакль был довольно экспериментальным, скажем так, зрелищем, где простому человеку было трудно понять, что происходит, даже зная Грибоедова. Вдруг открывалась дверь, и как луч света в тёмном царстве, являлся Фамусов, и спектакль обретал классически-законченные и какие-то прямо-таки мхатовские черты.
Женя. Казалось, что запросто в следующей сцене может появиться Грибов. Или Немирович-Данченко из-за кулис будет что-то нашёптывать…
Анджей. …в конце концов они и появлялись — там какие-то тени мелькали, в которых узнавались старые мхатовские актёры. Он принёс с собой магию машины времени…
Женя. …то есть и был, собственно, такой машиной…
Анджей. Ещё потряс его дендизм. Конечно, Любимов — это лучший театральный денди: шёлковое кашне…
Женя. …пышная шевелюра, расчёсанная любовно…
Анджей. …мил и галантен с девушками…
Женя. …прекрасный собеседник. ..
Анджей. …очень любит рассказывать замечательные истории про разные свои высокополитические ситуации, предлагая вместе с ним заглянуть в коридоры власти. И это тоже тесно сплеталось с понятиями «Грибоедов», «Чацкий»… Все мы были из разных стран мира: мы из Нью-Йорка, Женя Ситохин из Парижа, Гриша Гладий из Канады, Шипенко из Берлина, Любимов — иерусалимский такой Фамусов, а Игорь Кечаев ещё и московского тумана поднапустил. Получилась такая роза ветров, компас спектакля постоянно двигался в зависимости от того, в чьих руках была сцена.
Женя. …мы позволяли себе такие нью-йоркские вольности, как рекомендации Любимову: как лучше бы, на наш взгляд, закончить спектакль — и надо сказать, что Любимов всегда соглашался, то есть он всегда считал, что наша точка зрения как бы…
Анджей. …свежа…
Женя. …эвристична…
Анджей. …приятна и нова. И такой симбиоз наш с Любимовым превратил его из любимого режиссёра в наилюбимейшего.
Женя. Я хочу кое-что добавить к образу Любимова как любимого театрального денди; запомнились долгие наши прогулки по улицам ночного Берлина после репетиций: он любил пройтись и всласть побеседовать на отвлечённые темы. Одна из этих тем — дорогие автомобили. Он проявил себя как знаток и тонкий ценитель «феррари», «ягуаров» и прочей замечательной техники. Я узнал, например, что он предпочитает «ягуар». И живо представил себе: Любимов с длинным красным шарфом, со своей шевелюрой…
Анджей. …с тонкой иерусалимской девушкой с оливковой кожей…
Женя. …садится в белый соnvertable «ягуар» и мчит. ..
Анджей. …по местам Христовых и апостольских походов. В каком-то смысле, видимо, не случайно, Любимов выбрал Иерусалим — в разговорах с ним я вдруг почувствовал необходимый интерес вот такого географического проникновения в Иерусалим, и даже был составлен маршрут похода по местам Иисуса Христа: где Пётр ловил рыбу, где голодные были накормлены хлебами и так далее. То есть таким образом наша машина времени отправила нас ещё дальше, почти на две тысячи лет.
Корр. Вернитесь оттуда, пожалуйста.
Женя. Берлинские впечатления от Любимова: прежде всего его образ — очень современный, он очень соответствует нынешнему времени. В нём не чувствуешь затхлости, пыли старых кулис.
Анджей. Потом для нас было важно попасть в то же поле, где Высоцкий писал свои песни, внутри нас Любимов как бы индуцировал такие поля, пространства неошниткианства и неовысоц…
Корр. …кианства.
Женя. С музыкальной точки зрения у Любимова довольно специфическое чутьё и вкус; он, я так понял, тянется к конкретной музыке. Работая над «Горе от ума», постоянно просил какие-то реальные звуки, семплерную технику.
Анджей. Да, в этом смысле мы сошлись как бы с творчеством Штокгаузена. Одна из песен состояла просто из стуков: мы семплировали звук деревяшки, падающей на пол, потом мы также семплировали звук стекла, падающего на пол, и использовали его в сцене разговора Фамусова с Петрушкой. Петрушка постепенно превращается в дядю, который «на золоте, на серебре едал». Когда дядя падал — «упал и втретерядь», — все эти падения были сделаны с помощью конкретной музыки.
Женя. В этот момент Любимов как бы брал на себя функцию дирижёра новейшей музыки: приходилось стоять за инструментами и буквально под дирижёрскую палочку исполнять какие-то сложные куски конкретной музыки.
Анджей. То есть это было два месяца лабораторного периода, которые кончились полным фурором, все восемь спектаклей были аншлаговые, и огромная аудитория бывшего парламента ГДР, где это всё происходило, была постоянно забита и немцами, и русскими. Спектакль шёл по-русски, но бегущей строкой шли субтитры. Была, например, сцена, когда мы с Женей выходили в образе Чацкого…
Корр. Чацких. .. двое?
Анджей. …не знающих ни слова из этого произведения, и своим языком рассказывали, что происходит здесь и сейчас. «В Берлине, — мы говорили, — сегодня ночь, зачем же Чацкого играть на грязном здесь полу, в пыли валяться, пройдём уж лучше, Женя, мы по сцене, сыграем-ка на синтезаторе немножко, когда возникнет Петрович Юрий из мрака грибоедовских тоннелей». Переводчик сидел за компьютером и всё это исправно переводил.
Женя. Надо сказать, это были предрождественские дни, и Любимов ещё принял на себя роль немецкого Санта Клауса, как для нас, так и для всех остальных. Он появлялся в каком-то красном наряде, у него была какая-то шапочка, и немцы уже подумывали о выпуске рождественских открыток с его изображением.
Корр. Немцы практичны.
Анджей. В каком-то смысле это был последний постсоветский спектакль, на сверкающих руинах СССР воздвигнутый, на таких айсбергах; в чём-то это напомнило «Снежную королеву». Грибоедов в каком-то смысле подтвердил свою психоделическую фамилию: разумеется, «Грибоедов» произошло от того, что его предки и он сам ели грибы — и эта психоделика, которая раньше не выявлялась в театре, вдруг взыграла морем буйств…
Женя. Если себе представить, что пьеса была увидена автором во сне…
Анджей. …то это сон в зимнюю ночь…
Женя. Юрий Петрович поразительно точно отреагировал на психоделические свойства современного искусства. Одним из этих проявлений было то, что однажды, перед шестым, что ли, спектаклем, он сел в такси и уехал непонятно куда. Близилось начало, какие-то, ещё в старом воспитании, артисты и режиссёры нервничали, но мы с Анджеем, конечно, сразу поняли, что…
Анджей. …он на правильном пути..
Женя. …и совсем не волновались. Сразу сказали, что…
Анджей. …выходим на сцену и начинаем.
Женя. Любимов появился через два, нет, три часа действа…
Анджей. Нет, ну как — спектакль всего час шёл?
Женя. Нет, по-моему, этот спектакль был наиболее психоделичным и затяжным, в силу того, что…
Корр. Что?
Анджей. Нет, нет, он появился как раз когда нужно, и вышел на сцену практически из такси, ещё не растаял снег у него на плечах — такой гиперреальный Фамусов ворвался на сцену и закрутил совершенно по-новому весь спектакль. Видимо, по дороге он забыл слова, так что по ходу дела сочинял прекрасный текст, где упоминал того же Брежнева.
Женя. Надо сказать, кроме всего прочего, Фамусов — это же тема отцовства, а Любимов был для нас почти как тень отца Гамлета…
Анджей. …и его нереальность всячески нами поддерживалась. В каком-то смысле это даже помогало диффузорно…
Корр. Как?
Анджей. …диффузорно заходить друг в друга, как могут заходить друг в друга две рассеянные прозрачные субстанции, два облака. Если все воспринимали его как реальную фигуру — режиссёра с именем, с исторической театральной биографией, — как-то поближе хотели к нему подсесть, рядом с ним сыграть и вообще находиться в зоне такого притяжения, то на нас притяжение это не действовало. Напротив, происходил какой-то звёздный процесс, как будто две туманности встречались… И это правильно, потому что он театральная звезда, а мы как бы рок-звёзды. В этом смысле никто так глубоко не проник в суть современного Любимова.
Корр. В самую суть?!
Женя. Любопытно, что вышеупомянутый проект также психоделично и закончился; я знаю, что администрация даже забыла Любимова проводить, он просто в какой-то вечер взял, сложил свой чемоданчик и, как настоящая тень отца Гамлета, растворился.
Анджей. То есть это облако, повисшее над Берлином, рассеялось, и вдруг выяснилось, что Любимова уже нет, и заключительный праздник был уже без него. Остались одни Чацкие.

Наталия Якубова, 1998

Юрий Любимов весь в своем горе, Марина Райкина, Московский Комсомолец, [15.05.2007]

Знаменитый режиссер — «МК»: Грибоедова надо ставить со смаком"

Московский Комсомолец

В Театре на Таганке только и делают, что разбираются с горем. А этого «добра» в России, как известно, хватает. Но главное наше горе — от ума. Вот Юрий Любимов, которому в октябре стукнет 90, репетирует по 9 часов в день. От большого ли ума? Премьера знаменитой комедии Грибоедова назначена на сентябрь, но уже сегодня на Таганке состоится первый общественный просмотр. На последних репетициях побывал обозреватель «МК» и стал свидетелем таганских фантомов, тайн и любимовского радикализма.

В полутемном зале почти никого. Только по центру, на своем привычном месте (9-й ряд, 13-е место), за столиком сидит Любимов — седой «лев» в жилете цвета пьяной вишни. На столике резкий свет лампочки освещает белые листы с текстом пьесы, и по количеству зачеркнутого-перечеркнутого понятно, что Юрий Петрович почикал ее изрядно.
Впрочем, сам Любимов в пьесу почти не заглядывает, а негромко шпарит грибоедовский текст наизусть за всех персонажей. В данном случае за Чацкого, на скорости влетевшего на сцену из-за белой кулисы.
Чуть свет — уж на ногах! И я у ваших ног.
Ну поцелуйте же, не ждали? говорите!
Что ж, рады? Нет? В лицо мне посмотрите.

СПРАВКА «МК»
С 1823 г. Грибоедов читает отрывки из пьесы «Горе от ума». В 1825 г. — опубликовывает фрагмент, в 1831 г. — первая публикация целиком, в Ревеле — на немецком языке. В 1833 г. впервые публикуется на русском языке, с купюрами.

1. Черный цилиндр летит в сторону. Сегодня Чацкого «пробует» Юрий Гагарин, то есть артист Дима Муляр, сыгравший космического героя два года назад в фильме «Космос как предчувствие». Хотя накануне репетировал Тимур Бадалбейли. Но роль Чацкого дается ему не легче, чем полет первого космонавта Земли. Во всяком случае, «главный конструктор» Таганки явно недоволен:
— Дима, ну что ты пионеришь? Пионерский задор какой-то, тьфу ты - и тут же мягко: «чуть свет (пауза) и я у ваших ног (пауза)». А голос у этого 90-летнего господина красивый и вкрадчиво-опасный.
И так битых два часа до перерыва Любимов будет синхронить текст и за служанку Лизу, и за Софью, в которую влюблен Чацкий, вернувшийся в столицу из-за границы, полный продвинутых идей. И что же?
А этот, как его, он турок или грек?
Тот черномазенький, на ножках журавлиных,
Не знаю, как его зовут,
Куда ни сунься: тут как тут.
Черномазенький, как черт из табакерки, показывается из-за зонтика, установленного на сцене в виде суфлерской будки.
Кстати, Софья (Елизавета Левашова) очень недурна собой и смешно одета: сверху желтый короткий свитер, снизу — прозрачный белый кринолин. Не Софья, а клоунесса какая-то. Но, судя по тому, какие коленца выбрасывает, то вовсе никакая она не клоунесса, а балерина. Вращения и па время от времени делают и другие персонажи женского пола. Балет режет прелюбопытный диалог, и совсем не по Грибоедову:
Любимов: — Ты с Софьей не спишь. Понял? Это Молчалин с ней спит.
Софья (артистка Левашова): — Да не спит он, Юрий Петрович?
Так режиссер Любимов разбирает взаимоотношения в треугольнике Чацкий-Софья-Молчалин. А вот его пассаж относительно дыма Отечества, что «сладок и приятен».
— Это, между прочим, интересное явление. Я когда вернулся в Москву (Любимова советская власть лишила гражданства в 1983 году. — М. Р. ), меня все время спрашивали: «Ностальгия была?» И очень обижались, когда я отвечал: «Нет, не было». «Как так?» — «Да работы много было».
И вдруг — как запечалится виолончель! Как разом задвигаются белые полотна, что до этой минуты преспокойненько висели по всей сцене в количестве 22 штук! От этого движения образовались проходы и коридоры, а по ним двинулись дамы в кринолинах.

2. Входит Фамусов — в темно-красном халате поверх белой рубахи — актер старой гвардии Таганки Феликс Антипов. Костюмы еще в не полном составе прибыли из мастерских. Но говорят, что Рустам Хамдамов сделал удивительные эскизы и многие из костюмов расшивают вручную.
Здорово, друг, здорово, брат, здорово!
Рассказывай, чай, у тебя готово
Собранье важное вестей?
— Стоп, — командует Любимов и объясняет, что «Горе» со смаком надо играть. — Написана же разностопным рифмованным ямбом с остроумными диалогами. Там чудесные переливы. Все эти точки, запятые. Паузы и цезуры. Це-зу-ры! — нараспев с любовью произносит он.
Этим словом на букву «ц» Юрий Петрович пугает артистов на протяжении всей репетиции. А ведь цезура — вещь безобидная и, согласно поэтической науке, придает особый ритм стиху.
В зале мелькает женщина, похожая на балерину Илзе Лиепу. Нет, думаю, фантом — ну что солистке Большого театра на Таганке делать?
А Фамусов уже не говорит, он распевает свой текст упругим речитативом на манер итальянской комической оперы.

ИЗ ДОСЬЕ «МК»
Самая первая и единственная при жизни Грибоедова постановка бессмертной комедии силами любительской труппы состоялась в октябре 1827 года на месте не существующей сегодня Эриванской крепости. Об этом свидетельствует памятная надпись на стене Винных подвалов Ереванского винно-водочно-коньячного завода «Арарат», построенного на месте разрушенной крепости. Первую же профессиональную постановку дали в Малом театре в 1831 году. В роли Чацкого — Павел Мочалов.

Любимов не был бы Любимовым, если бы программное произведение классики не поставил с ног на голову и не скрестил бы, как пытливый мичуринец, одно с другим. Вот у него драма смонтирована с оперой, опера — с балетом, а классика с попсой.

3. Перерыв. Самое время выпить чайку, но Любимов из зала не уходит.
— Юрий Петрович, пьеса Грибоедова всегда актуальна для России. И я удивляюсь, почему только теперь вы за нее взялись. Что-то случилось?
— Да ничего не случилось, просто многие годы артисты мне говорили: «Что вы, Юрий Петрович, всё композиции делаете? Пьеску бы какую взяли». Вот я и взял.
— Название, я надеюсь, не поменяли?
— У Грибоедова — три названия: «Горе от ума», «Горе уму» и «Горе ума».
— А у вас-то как на афише будет?
— А у меня все три. Ну и свободные фантазии как всегда — на тему. Но все по пьесе, хотя пьеска-то старомодная и рыхлая. Я ее сократил. Добавлены только две песни Дениса Давыдова, героя войны 1812 года.
— Но, как я вижу, новых персонажей ввели, например, суфлера — у Грибоедова его нет. А у вас этот тип все время торчит на сцене за зонтиком.
— Суфлер, дамы, которые периодически появляются, — все они видения, как перекличка с современностью. А иначе зачем ставить? Музеи зачем выставлять? Императорские театры ставили «Горе от ума». Вот Николай I посмотрел «Горе» в Москве, и оно ему понравилось. Но уже к этому времени автор был убит и растерзан.

ИЗ ДОСЬЕ «МК»
Александр Грибоедов прожил всего 34 года. За это время успел закончить три факультета Московского университета (словесный, юридический и математический), послужить в кавалерии, написать несколько пьес, возглавить русскую дипломатическую миссию в Персии, куда в 1829 году ворвались мусульмане-фанатики и жестоко убили Грибоедова. На его гробнице в храме Святого Давида в Грузии его жена Нина Чавчавадзе написала: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?» В 2007 году в парламенте Грузии обсуждался вопрос о выносе останков Грибоедова из пантеона храма.

4. Но вот перерыв окончен. Вжарили марш. По белым полотнам забегали пугающе-огромные силуэты, а по второму коридору двинул высоченный тип. Идет, как часовой у Мавзолея Ленина. Голос за кадром:
— Полковник Скалозуб. Прикажете принять?
Входит полковник — бас, богатый сексуальными обертонами. С таким голосом на клиросе хорошо петь. Скалозуб (Иван Рыжиков) развалился в кресле и басит что-то про матушку-Россию.
Софья растягивается в шпагате — так выражается женское горе: возлюбленный Молчалин грохнулся с лошади. Так всегда: у женщин горе от мужчин, а у мужчин — от ума. Вот у Любимова явно проблемы с умным подходом? к себе. Лучше бы заглянул в паспорт, обнаружил бы там дату рождения, 1917-й, и с умом бы подошел к режиму дня. Куда там — просиживает в зале по 9-10 часов. И откуда только силы берет? Может, в фитнесе качается? Или медитирует, как тибетский мудрец?
— Нет, никакого фитнеса, — объясняет Каталина Любимова, время от времени заглядывающая в зал. — Правда, каждый день Юрий по полчаса делает зарядку. И так 70 лет. Не курит. Не пьет.
Тут позвольте не поверить — иногда Ю. П. , когда супруга не видит, позволяет себе рюмочку-другую. Пошел уже пятый час репетиции. Артисты много моложе его выдохлись, а Юрий Петрович — как огурец, только все больше распаляется. Я же наблюдаю массу неожиданностей.
Неожиданность первая — в «Горе от ума»-2007 действительно будет танцевать солистка Большого театра Илзе Лиепа. Значит, «девочка была, а не виденье». Сейчас Илзе разминается в фойе перед вечерним прогоном. У нее роль даже со словами, и, по утверждению Юрия Петровича, она их отлично произносит.
Есть и еще одна приглашенная в «Горе» — Нина Дробышева из театра им. Моссовета. Будет играть старушку Хлестову. «Варяги» на Таганке — не просто неожиданность, а первый случай за всю историю театра!
Неожиданность № 3 — музыкальная. В какой-то момент, а именно на явлении полковника, мне почудилось, будто в музыку Стравинского, как диверсант, вполз Газманов. Но поскольку музфраза оборвалась так же внезапно, как и возникла, я так и не поняла — глюк это (не путать с композитором) или радикальный прием? Впрочем, от Юрия Петровича, который и не такие монтажи закручивал, всего можно ожидать. Как он мне объяснил, в «Горе» ожидается музыкальный коктейль из Стравинского, вальсов Шопена и самого Грибоедова, постоянного своего соавтора — Владимира Мартынова, а также представителей шоу-бизнеса. Последних на высококультурную Таганку допустили тоже впервые.

5. Все-таки «Горе от ума» — вещь преопасная. И для властей (недаром ее царская цензура запрещала, и пьеса по Москве ходила в списках). И для режиссеров, за «Горе» берущихся. А берутся многие: только в этом сезоне одна постановка в Москве, одна — в Париже. Но у большинства художников с «Горем» проблемы — грибоедовский текст блистателен и актуален, а Чацкий все нудным резонером выходит. Вот что смущает.
Пока на сцене делают перестановку, спрашиваю Юрия Петровича:
— В большинстве постановок Чацкий, который всех обличает, одинаково скучен. А у вас он кто? Может, сам Грибоедов?
— И Грибоедов тоже. Чацкий — умный человек, ироничный, очень чутко разбирающийся в данном моменте жизни своей родины. И горько говорящий: «Что мы все обезьяним? Уж лучше у китайцев что-то перехватить — все-таки древняя нация».
Кстати, кто на первом прогоне выйдет Чацким — Любимов держит в секрете. Репетируют одновременно три артиста — Муляр, Бадалбейли и Миркурбанов. Сам он, между прочим, обещал один раз сыграть Фамусова, но и здесь темнит — мол, не знаю, буду ли играть. И объясняет:
— Премьера в сентябре, а я в таком возрасте, что не хочу загадывать.
— Но в своем возрасте вы делаете спектакли все короче и короче. Каков будет хронометраж «Горя»?
— Увидите — спектакль идет 1.40. «Фауст» у меня идет 1.35, а здесь, благодаря тому, что все-таки русский шедевр, я 5 минут накинул. Видите, как у нас в театре поднята тема патриотизма.

Марина Райкина, 15.05.2007

Карета до востребования , Ирина Корнеева, «Российская газета» — Федеральный выпуск № 4363, [15.05.2007]

Премьера спектакля «Горе от ума — горе уму» в Театре на Таганке официально назначена на 30 сентября, когда Юрий Петрович Любимов будет отмечать свое 90-летие. Но уже сегодня, по сложившейся в театре традиции, его новую постановку увидят первые зрители на превью, то есть открытых репетициях Юрия Любимова грибоедовской комедии.

Накануне мы узнали, что за четыре месяца «закрытых» репетиций сменились три Чацких и в финал вышли: специально приглашенный актер израильского театра «Гешер» Игорь Миркурбанов и артист Таганки Тимур Бадалбейли. Что одну из молодых великосветских дам — Наталью Дмитриевну Горич — сыграет-станцует Илзе Лиепа. И что Юрий Любимов, дабы комедия больше соответствовала сегодняшним ритмам, основательно сократил Грибоедова и сделал из его крылатых фраз свою фирменную театральную инсценировку.

Юрий Любимов: Спектакль мы сыграем летом на Чеховском фестивале, потом в сентябре в день моего рождения. Он войдет в репертуар, а дальше все будет зависеть от публики, станет ли она его посещать. Мы живем на сборы: они помогают, если сборы хорошие, то я могу хоть какие-то премии выдавать.

А так ведь очень скудное существование. У депутатов зарплаты намного лучше, чем у артистов. Но я не жалуюсь, нет…

Российская газета: Можно объяснить, почему к своему юбилею вы выбрали именно Грибоедова?

Любимов Из-за названия — «Горе от ума — горе уму».

РГ: Которое вы подкорректировали.

Любимов: Не я, это у Грибоедова было несколько названий. Как можно уверенно сказать, которое он считал правильным? Пьеса при его жизни не исполнялась. Некоторые критики откопали, что где-то в военном гарнизоне в Ереване играли кусочки из нее. Но фактически премьера состоялась только после смерти Грибоедова. В Москве ее исполняли великие артисты Малого театра. Когда государь Николай I приехал и посмотрел спектакль, он сказал: прекрасно, это лучше, чем у нас в Петербурге. И пригласил их в Петербург…

РГ: В день юбилея вы не хотели бы сыграть Фамусова, как когда-то?

Любимов: Вряд ли это нужно. Многие устраивают нечто подобное, а когда это делают многие, мне не хочется повторяться: зачем? Это было бы шоу, а их и так уже столько в ящике! Информации никакой, все только все время друг другу что-то дарят…

РГ Один из немаловажных моментов вашего спектакля — это ритм. Чтобы его удержать, много потребовалось сделать купюр, монтажных перестановок?

Любимов: Да, и в результате мы пришли к варианту свободного монтажа. Спектакль идет час тридцать пять, а так его нужно было бы играть часа три. Пьеса по конструкции все-таки в чем-то старомодна. В Париже, где, как мне рассказывали, сделали хороший перевод, пригласили прекрасных артистов, которые следовали каждой букве, зал полуспал. И в антракте половина публики ушла.

РГ: Но у вас-то не заскучаешь, как в Париже… Если говорить о персонажах комедии, кто из ее героев вам чаще всего сейчас встречается на улице?

Любимов: Чацкий — редко. Скалозубов — полно. Молчалины — очень часто. У них своя точная философия. .. Я считаю, пикировка Чацкого с Молчалиным — центральная сцена пьесы, очень остроумно написанная. Но артисты плохо читают стихи. Странно, у меня в театре 44 года их читали. А сейчас отвыкли серьезно работать — не стремятся хорошо, кропотливо выделать роль, что всегда видно. Настали времена халтуры — в ящике, в газетах, в театрах. На скорую руку слепят антрепризы, несколько раз сыграют, соберут что-то… У меня «предприятие» серьезное: «Добрый человек из Сезуана» сорок четыре года идет, «Тартюф» — больше тридцати, «Шарашка» по «В круге первом» Солженицына — одиннадцать лет. Но традиции, которые тут были, и чтобы они не развалились, надо держать неимоверным трудом. К сожалению, театры стареют, иногда — безнадежно. Или превращаются в музейный театр и одаренные люди это сохраняют, как Малый театр. Последнее время все чаще вспоминаю горькую фразу Немировича, когда ему сказали: ну что же вы, не замечаете, что с театром-то вашим творится? Он ответил: вижу, но это неизбежно…

РГ: Что, по-вашему, в людях стало хуже: душа или язык?

Любимов: Да и то, и другое. Так что можно понять решение Чацкого: и это — родина? Я ею недоволен. Карету мне, карету!

РГ: Он вам симпатичен как человек?

Любимов: Да. И тут я не согласен с Пушкиным, которого боготворю… Мне вообще-то грех, конечно, жаловаться. Во-первых, видите, я - долгожитель, ведь уже 90 почти что. Но работать здесь очень тяжело. Дисциплина отсутствует, трудно людей просто собрать, чтобы что-то сделать: один не придет, другой проспит, третий заболеет — больничный получить ничего не стоит. ..Там жизнь для меня легче. И платят хорошо.

РГ: А это очень существенно.

Любимов: А как вы думаете?! Советские правители решили, что за границей я погибну. Но потом пригласили обратно. Раз самые высокие правители позвали, я приехал. Но если задать вопрос, раздумываю ли я теперь, зря или нет, я не сразу смогу ответить. Такой воз тянуть… И при том, что здесь люди не хотят работать.

РГ: У вас замечательная помощница в театре — жена Каталин, способная многих вдохновить энергией.

Любимов: У Кати, как у иностранки, другие представления о чистоте, о порядке. Она, правда, иногда очень нервная, но со мной, наверное, будешь нервным… Потом мне сын помогает. Он говорит на многих языках, как и Катерина. Петя воспитывался в Англии, сейчас живет больше в России. Он очень меня поддержал, когда я заболел: довели эти стервецы — свои же, артисты, когда я делал «Антигону». Трудная пьеса Софокла, требующая большой техники, у них ее нет, не умеют они владеть голосом… И я слег серьезно. Катя, Петя и доктора, которые ко мне очень хорошо относились, меня просто вытянули с того света. Я отключен был недели на три. Очнулся, ничего не понимаю: где я, чего… Заново учился ходить, действовать. Но старательно никому ничего не говорил, у нас же любят сразу начать причитать, обсуждать болезни в прессе, а я этого терпеть не могу.

РГ: У вас в «Горе от ума» в корсетах, держащих спину, ходят и мужчины, и женщины. Для внутренней дисциплины, для осанки того века?

Любимов: Это для костюма, просто для стиля.

РГ: А для души?

Любимов: А для души у нас — сам Грибоедов. Если постигнут. На сцене, конечно, стилизация, антиквариата вы не увидите. У нас прозрачные стулья, все время двигающиеся занавески, которыми создается иллюзия разных комнат. Это московский дом крупного чиновника — вроде мэра города или его заместителя. Или же дом миллиардера в центре Москвы, не на Рублевке. Нравы все узнаваемы. В «Горе от ума» они, как и в любом хорошем произведении, описаны на все времена, — поэтому-то они и становятся великими произведениями. Иногда уходя в тень, если облачка закрывают солнышко, потом опять появляясь, когда обстановка меняется. А сейчас в обществе обстановка очень похожая — прямо как в «Горе от ума»…

Ирина Корнеева, 15.05.2007

Любимов создает спектакль на глазах у зрителей, НТВ. Новости культуры, [15.05.2007]

В новой версии спектакля «Горе от ума» в Театре на Таганке Юрий Любимов поменял все — от названия до трактовки образов.Премьера спектакля «Горе от ума — горе уму» по пьесе Грибоедова намечена на осень. Пока идут открытые репетиции. Режисcер на глазах зрителей создает спектакль. Как это происходит, наблюдала корреспондент НТВ Анастасия Литвинова.В очках, во фраке, брит наголо — этот Чацкий настроен скептически. Не осталось никакого разоблачительного пафоса. Рядом с ним иногда появляются люди, а иногда их тени. Слова раздаются по залу звонким эхо.Вместо антикварной мебели — прозрачные и, можно сказать, условные декорации. Из-за этого и действие будто происходит в условном пространстве и времени.Руководитель Театра на Таганке Юрий Любимов про свою новую постановку «Горе от ума — горе уму» говорит: «В ней все как у Грибоедова. Просто не так, как в обязательной школьной программе».Юрий Любимов, художественный руководитель Театра на Таганке: «Понятие о Чацком ложное. И он воевал, и в пьесе это есть. Он человек ироничный, довольно желчный и здравый. Посмотрел, увидел, разочаровался и уехал». Исполнитель роли Чацкого Тимур Бадалбейли до сих пор удивлен. Говорит, такого Грибоедова он раньше не читал.Тимур Бадалбейли, заслуженный артист России: «Когда я в школе „Горе от ума“ проходил, это были еще кондовые советские времена. Естественно, Чацкий был противопоставлен фамусовскому обществу.А Чацкий на нашей сцене — это, скорее всего, не обличитель».Премьера состоится только в сентябре, а в мае — так называемое «превью» спектакля. Это когда режиссер сидит в зале вместе со зрителями и иногда общается с актерами.Устраивать открытые репетиции больше западная традиция. В России это делает только Театр на Таганке. И пусть не все костюмы готовы и с актерами режиссер будет еще долго работать, но многие зрители стремятся попасть именно на эти показы, чтобы увидеть то, чего никогда не будет на премьере.Например, Юрия Любимова, который в середине первого акта расскажет Скалозубу, как правильно клеить усы.Юрий Любимов: «Раньше учили, чтобы не отлетали усы, клеить тонкую ватку, а потом уже на улыбочке прикреплять усы».Кажется, ну как из классической пьесы, которую еще в школе разобрали на афоризмы, сделать современный и интересный спектакль? Но в этом театре решили: все врут календари.То, что Грибоедов устарел, подумать можно с горя, но не от ума.

15.05.2007

Станцованная философия, Алиса Никольская, Взгляд, [2.06.2007]

Премьера недели. Театр на Таганке. Юрий Любимов поставил героев Грибоедова на пуанты

Взгляд

Комедия в стихах «Горе от ума» всегда считалась одним из наиболее консервативных с точки зрения интерпретации текстов. Несмотря на то что ставят «Горе» довольно регулярно и лучшие актеры современности воплощают конфликт «старого» в лице помещика Фамусова и «нового» в лице философа-странника Чацкого, сам конфликт поразительным образом не меняется.

И сама пьеса, несмотря на бешеное количество крылатых фраз (каждый из нас нет-нет, да и уронит в разговоре «Кузнецкий мост и вечные французы» или «Шел в комнату — попал в другую»), кажется не очень-то интересной сегодняшнему зрителю.

«Горе» и горюющие

«Эти „странные танцы“ придают происходящему оттенок шутовства, насмешки над бессмысленностью существования героев»

Однако режиссерско-актерский интерес к «Горю» не убывает. Что касается публики, то она, конечно, в первую очередь идет «на имена».

Несколько лет назад Олег Меньшиков поставил «Горе» в качестве первого спектакля своего «Театрального товарищества 814» и сам сыграл Чацкого. Спектакль стабильно шел на аншлагах, хотя феерической удачей не являлся.

«Горе» Меньшикова было вполне традиционным, элегантным, больше печальным, нежели смешным. А меньшиковский Чацкий казался бесконечно усталым человеком, надорвавшимся в бесславной борьбе с миром. Задора и задиристости в нем было мало; он тосковал от одиночества и непонимания.

В те же поры Сергей Женовач поставил «Горе» на сцене Малого театра. Что забавно — Чацкого там играл Глеб Подгородинский, внешне очень похожий на Меньшикова, что, естественно, породило кучу сравнений.

Хотя работа была совершенно иная: Подгородинский играл азартного, ершистого и обаятельного спорщика, и Фамусов — Юрий Соломин относился к нему с неприкрытой симпатией. Поэтому в спектакле не было явного конфликта, противостояния; он был беззаботен и даже немного легкомыслен.

В силу «классичности» конструкции «Горе» незаменимо в качестве учебного материала. На нем хорошо постигать умения произносить текст, носить костюм, чувствовать определенную эпоху, характеры.

Если материал осваивается удачно, спектакль оказывается интересен не только для поклонников студенческого театра. Хороший пример — работа Щукинского училища нынешнего года.

Правда, чисто учебным этот спектакль не назовешь: всех возрастных персонажей играют в нем актеры-педагоги, а роль Фамусова взял на себя руководитель курса Павел Любимцев.

Работа, конечно, абсолютно традиционна: поставлено как написано, буква к букве. Зато благодаря «Горю» в Москве вполне может появиться новое яркое имя. Дебютант Антон Кузнецов, сыгравший Чацкого, нервный, заостренный, весь состоящий из углов, наделенный болезненной восприимчивостью и недюжинным интеллектом, привлекает к себе все взгляды без исключения.

Однако буквально на днях неожиданно оказалось, что «Горе», при всей кажущейся смысловой неповоротливости, очень даже поддается трансформациям. При условии, что за это берутся режиссеры «высшего эшелона». Такие, как Юрий Петрович Любимов. Показавший в своем Театре на Таганке собственную версию классической пьесы.

Трагедия повседневности

С пьесой Грибоедова у Любимова давние взаимоотношения. Когда-то ему довелось увидеть, как роль Фамусова играл Станиславский. Сам Любимов тоже однажды воплотил этот образ на сцене, вернувшись к актерству после очень долгого перерыва.

Было это в 90-е годы в Берлине в экспериментальной постановке, где классический текст логично сочетался с музыкой группы «Оберманекен», участники которой сочиняли спектакль наравне с режиссером.

Спектакль Театра на Таганке тоже полностью построен на музыке. Постоянный соавтор Любимова композитор Владимир Мартынов создал танцующий, летящий звукоряд с тонкими переливами настроения, вплетя туда известные мотивы вальсов Грибоедова, Шопена и Стравинского.

Любимов придумал остроумный ход: сделал из «Горя» балет. На пуантах стоят все, от воздушной Софьи до светской львицы Хлестовой. Эти «странные танцы» придают происходящему оттенок шутовства, насмешки над бессмысленностью существования героев. Любимов ненавязчиво и остро, как умеет только он, показывает пустоту героев грибоедовской истории. Это не люди — тени, оболочки.

В подобной компании Чацкий может быть исключительно палачом-обличителем. Ан нет: ничто человеческое ему не чуждо.

Тимур Бадалбейли играет человека спокойного, умудренного опытом, но не устающего удивляться мелочной суете вокруг. В конце концов он просто изнемогает от мельтешения и всеобщего требования как-то реагировать на происходящую ерунду.

Он искренне изумлен нервным обмороком Софьи из-за падения Молчалина с лошади, угодливыми изгибаниями Фамусова в адрес солдафона Скалозуба и прочими, чрезмерно преувеличенными событиями.

Узнав о пущенной сплетне о его безумии, Чацкий огорчается, но удивляться уже не в силах. Да что, дескать, еще ждать от этих людей. Единственная дерзость, которую он себе позволяет — тур вальса с чернокожей служанкой старухи Хлестовой, да и то не из протеста, а потому, что служанка очень хороша собой; от этого зрелища заскучавшие было гости буквально впадают в ступор.

Финальный же отъезд Чацкого — не истерический порыв, а тихий уход утомленного одинокого человека, понявшего, что здесь ему не место, а где место — непонятно. Потому что везде одно и то же.

В любимовском «Горе» немало актерских открытий. Поставив всех на пуанты, режиссер искусно ввел в действие профессиональную балерину.

Изысканная Илзе Лиепа играет у него небольшую роль Натальи Дмитриевны Горич; порхает, словно птичка, с лету очаровывая собравшуюся на балу компанию. И ни на секунду не выбивается из общей танцевальной картинки.

Еще одна «приглашенная звезда» спектакля — Нина Дробышева. Одна из величайших актрис XX века, по странному стечению обстоятельств давно не выходившая на драматическую сцену, обрела в гостеприимных стенах Таганки «второе дыхание». Дробышева играет старуху Хлестову, получившуюся у нее вовсе не старухой, а экстравагантной капризной дамой в роскошном платье.

Гости, хотя и не слишком интересуются ее бесконечными рассказами, невольно попадают в поле ее электрического обаяния. Дробышева — из тех актрис, у которых ни одно мгновение на сцене не проходит впустую. И смотреть на нее — одно удовольствие.

В нынешнюю повальную моду адаптации классических произведений Любимов не вписывается. Просто потому, что не считает нужным. Но при этом, как и много лет назад, слышит и чувствует сегодняшние мотивы, как социальные, так и психологические.

Режиссер грустит над современным человеком и даже позволяет себе быть нетерпимым. Но с высоты своего опыта он может себе это позволить.

Алиса Никольская, 2.06.2007

Горе от ума — горе уму. Театр на Таганке, Time Out, [20.09.2007]

А. Грибоедов. Режиссер Ю. Любимов. В ролях: Ф. Антипов, Р. Стабуров, И. Миркурбанов.

Time Out

Глядя, как в свои 90 лет Любимов бегает от режиссерского пульта к сцене, дирижирует актерами и раздает указания помощникам, можно предположить, что сил хватит ему еще на много лет. К своему юбилею Юрий Петрович поставил пьесу о себе: показал, как холодный и здравый рассудок проходит сквозь предубеждения общества, будто сквозь свисающие тряпичные декорации спектакля.
Эти декорации, выполненные кинорежиссером и художником Рустамом Хамдамовым, чем-то напоминают сценографию покойного Давида Боровского. Со сцены свисают, сдвигаясь, скручиваясь и колыхаясь, белые узкие шторы. Это позволяет менять пространство — прямыми цитатами из мейерхольдовской биомеханики застывают за занавесями силуэты актеров. Затем занавески раздвигают, и на сцене — уютный салон с пианино, старинной мебелью и танцующими парами. Одетый в модный макинтош, выплывает Чацкий (Тимур Бадалбейли) и на фоне бальных кринолинов выглядит, по меньшей мере, вызывающе. А на реплике «В Москве ведь нет невестам перевода» лампы в зонтиках-отражателях актеры направляют в зрительный зал, где не только невесты, но и жены и мужья начинают ежиться под ярким светом.
Зонтики — одна из главных метафор спектакля: они объединяют актеров и зрителей, вовлекая всех в действие. Зонтик имитирует суфлерскую будку, человек в которой не только громко подсказывает актерам текст и обменивается с ними репликами. Посреди спектакля суфлер выходит на сцену и оказывается одним из персонажей. Связь между теми, кто на сцене, и теми, кто за нею, становится такой же реальностью, как и сумасшествие Чацкого.
Чувство актуальности, прославившее Любимова в 80-х, не изменяет ему и сейчас: его «Горе от ума» — это блестящая сатирическая иллюстрация к современности. Здесь слухи о безумии Чацкого распространяются по законам черного пиара: именно так получается, что даже друзья находят в нем черты идиота.
В этой современной реальности невероятно востребованным оказывается умение остро мыслить и мгновенно анализировать ситуацию. Чацкий выглядит уже не жертвой собственной язвительности, а героем нашего века — креативщиком или менеджером, для которого скандал — эффективный способ попиариться. Упиваясь своим интеллектуальным превосходством, он ведет себя настолько уверенно, что возникает подозрение, а не успел ли он в своих трехлетних странствиях поработать акцизным брокером где-нибудь на нью-йоркской бирже. И когда в финале Чацкому предлагают карету, кажется, что ему подадут по меньшей мере «Порше», а то и «Феррари».

Дмитрий Ромендик
20 сентября 2007

20.09.2007

Рецензия на «ГОРЕ ОТ УМА», [18.09.2008]

(взято из ресурса livejournal)

Если вы соскучились по русской классике, но хотите почувствовать дуновение свежего воздуха и удивиться неожиданной новизне того, что уже исхожено вдоль и поперек, то вам сюда. Спектакль «Горе от ума» был подготовлен Юрием Петровичем Любимовым к собственному 90-летию — как подарок всем его почитателям. Премьера состоялась в сентябре прошлого года. Год — это хороший возраст для спектакля: уже окреп, но все еще сохраняет чарующую свежесть премьеры.
Вообще, свежесть, легкость, воздушность и грациозность — это именно те слова, которые как нельзя лучше определяют все происходящее на сцене. Режиссер напоминает нам, что, несмотря на всю серьезность и долговечность поставленных вопросов, грибоедовский шедевр это все-таки и, наверное, в первую очередь, комедия. Он не страшится смеха и призывает нас смеяться, потому что смех представляет собой мощную очистительную стихию, в которой должно погибнуть все неподлинное, косное и отжившее, а жизнеспособное, пройдя через смех, наоборот, оживет и заиграет новыми красками.
Всецело подкупает лаконизм сценического оформления и скупость деталей. Геометрически четкие линии, игра света и тени, активный диалог черного и белого (строгие мужские фраки и воздушные бальные платья по эскизам художника и кинорежиссера Рустама Хамдамова), блеск прозрачных поверхностей (столы и стулья), зеркала с бегающими бликами и отсветами — все выдержано в безупречном стилистическом единстве. Это графика — с ее стремлением освободить изображаемый предмет от лишнего, наносного, случайного, от плотской тяжести, истончить и высветить его суть, остов, костяк. Светлые полосы занавесок в несколько рядов по всей сцене, которые актеры двигают то вправо, то влево, за которыми прячутся и которыми всячески манипулируют во время действия, — это что-то вроде экрана, на который проецируются фигуры персонажей, и при виде этого причудливого театра теней на память приходят рисунки на полях рукописей Пушкина и Грибоедова.
То, что персонажи поданы именно как тени, как силуэты, — решение изящное и мудрое. Фамусов, Скалозуб, Молчалин, гости на балу до такой степени ходульны, узнаваемы и стереотипны, до такой степени «сформованы» многолетней театральной историей и с детства вмонтированы в наше сознание, что изображать их как живых людей, без иронического отдаления уже невозможно, если, конечно, не страдать клиническим отсутствием чувства юмора. У Юрия Петровича Любимова с чувством юмора всегда все было в порядке. Поэтому мы видим перед собой «Фамусова», «Скалозуба», «князя Тугоуховского», «графиню Хрюмину» (именно в таком закавыченном, осознанно цитатном виде), и, кажется, что еще минута — и все они, как по мановению волшебной палочки, утратят объем, вес, станут плоскими, и их как дам, валетов, королей можно будет собрать в карточную колоду. Неподвижная бледная «маска смерти», скрывающая лицо в прямом смысле истончившегося от старости князя Тугоуховского, — предельно сгущенный знак этой плоскостной, одномерной, невесомой природы «московского фона» в спектакле. А какая чудная сцена, когда эта смерть во плоти, старый князь, начинает играть на гитаре вальс, а дочки кружатся вокруг нее! Средневековые «пляски смерти», да и только.
Конечно, выделяется (и должен выделяться) на этом неживом фоне Чацкий, который как человек, самостоятельно мыслящий, не сливается с окружающей средой, не мимикрирует под нее. Артист Тимур Бадалбейли играет его без шаржированности, с психологической мотивировкой. Не случайно, и внешнему облику артиста приданы черты сходства с Александром Сергеевичем Грибоедовым. Но и здесь-таки не обошлось без иронического «двойного кодирования». Поскольку высказывания Чацкого, как и другие фразы комедии, давно и прочно приобрели статус крылатых выражений, почти бессознательно используемых цитат, то произносить их «в простоте душевной» тоже уже невозможно. Поэтому один из персонажей, Платон Михайлович Горич до начала бала сидит? где бы вы думали? в суфлерской будке и, стоит Чацкому дойти до одной из своих сакраментальных фраз, как суфлер из будки их ему «подбрасывает» (естественно, не без курьезных ошибок). Но публике нередко удается опередить с подсказками даже суфлера."Молчалины, — говорит Чацкий, и зрители тут же хором выдыхают: «блаженствуют на свете». Вот уж поистине «гений всегда народен». Библейская всеобщность текста.
София, душу которой Чацкий пытается отвоевать у фамусовых и молчалиных, ощутимо балансирует на грани между их тенеобразностью и его одушевленностью, то есть между двумя мирами. Как и других женских персонажей спектакля, хитроумный режиссер поставил Софию (Елизавета Левашова) на пуанты и придал ее образу затейливый хореографический рисунок. И как они, София не только танцует, но и поет. Поет (каждый раз с ошарашивающей внезапностью) и бравый служака Скалозуб (превосходная актерская работа Ивана Рыжикова), которого так распирает любовь к отечеству и верноподданнический пыл, что не петь он просто не может. В этом спектакле вообще много музыки (помимо уже упомянутого музыки самого А. С. Грибоедова, звучат произведения И. Стравинского, Ф. Шопена, Г. Малера, В. Мартынова). Ю. П. Любимов делает еще один шаг к воплощению заветной мечты многих режиссеров — мечты о синтетическом театре, в котором будут гармонично сочетаться все жанры искусства и все способы художественного освоения реальности: пение, пластика, речь, ритм, скульптура, живопись, музыка, свет? «Как известно, смешение угля и селитры дает порох, — говорит Ю. П. Любимов. — Мы тоже стремимся к взрывчатым сочетаниям сценических элементов, желая, чтобы они дали вспышку, озаряющую все вширь и в глубь, бросающую яркий свет на душевную жизнь человека. Мне кажется, новое легче искать на стыке жанров». Великий режиссер и реформатор театра показывает нам, КАК это можно сделать, и мы понимаем, что универсальный язык в искусстве, поиск которого был начат еще немецкими романтиками, не такой уж утопический проект.
Лейла Байрамкулова.

18.09.2008

От Чацкого к общему, Роман Должанский, ГАЗЕТА «КОММЕРСАНТЪ» № 179(3755), [2.10.2007]

Свой юбилей Юрий Любимов встретил коронованным классиком театрального искусства

Художественный руководитель московского Театра на Таганке Юрий Любимов отметил свое 90-летие премьерой спектакля «Горе от ума — Горе уму — Горе ума». Поздравить великого режиссера приехали представители не только российского, но и мирового политического и театрального истеблишмента. Как переплелись в этот вечер «век нынешний и век минувший», наблюдал РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ.

Юрий Любимов последнее время почти не ставил пьес. Его недавние спектакли — театральные композиции, литературные коллажи. Более не дефицитный товар, не «глоток свободы» и не смелый эксперимент, любой новый спектакль сегодняшней Таганки — прежде всего еще одна попытка старого мастера пересоздать, пересоединить и перемешать те вещества, из которых состоит театр. Еще одна возможность сделать театр из самого себя, оставить свой новый отпечаток на сцене.

Конечно, «Горе от ума» — несколько иной случай. Если любимовские композиции для Таганки последних сезонов существуют не как факты литературы, а как материал для наращивания на них театральной плоти, то комедия Грибоедова — все-таки прежде всего хрестоматийный драматургический текст. Если в нескольких предыдущих спектаклях социальный контекст можно было и не вычитывать, то «Горе от ума» вне связи с «грибоедовской Москвой» (о каком времени бы ни шла речь) не воспринимается. Тем не менее и в этом спектакле Юрия Любимова способ соединения театральных первоэлементов вышел на первый план. Не зря на афише спектакля стоят все три названия, перепробованные некогда автором пьесы: «Горе от ума — Горе уму — Горе ума». Поиск точного соединения слов перекликается с поиском выразительной театральной формы.

Режиссер немного подсократил классический текст (другим, может быть, такого и не простили бы, но кто станет судить 90-летнего мастера) и спрессовал комедию Грибоедова до полутора часов сценического времени. Впрочем, в исполнении сегодняшней Таганки никакая это не комедия, а поэтическая сатира, причем сатира довольно мрачная. Приплюснутое низким потолком пространство оформлено перспективой легких и узких белых кулис, буквально летающих параллельно рампе и мгновенно меняющих геометрию сцены. Спектакль абсолютно освобожден от «московского быта», даже считанные стулья и столы сделаны прозрачными, почти невидимыми.

Классические характеры легко узнаваемы: многоопытный сановник Фамусов, его разборчивая дочь и веселая служанка, неуживчивый и резкий Чацкий, угодливый Молчалин, солдафон Скалозуб, вздорные сплетники и глухие старухи на балу — в общем, далее по списку. Самые знаменитые реплики повторяют хором. Вот только мир любимовского «Горя» тревожен, по-траурному черно-бел и наполнен тенями. Гости, как и говорит у Грибоедова графиня-внучка, будто с того света набежали, молодые женщины бесстрастно летают между кулис балеринами (на юбилейном представлении жену Горича даже сыграла-станцевала Илзе Лиепа), задник мерцает таинственными зеркалами. Здесь не столько разные характеры друг с другом встречаются — их взаимоотношения не прорисованы,- сколько само русское общество оказывается коллективным призраком.

«Век нынешний и век минувший» перемешались в этот вечер в историческом, тесном зале Театра на Таганке — вернее, там сидел век нынешний в том виде, в котором его сформировал век минувший. Были здесь и те, кого несложно заподозрить в том, что они в 70-е годы выстаивали ночами за билетом к Любимову, как лидер «Яблока» Григорий Явлинский, но и те, на кого ни за что бы такое не подумать, как министр по чрезвычайным ситуациям Сергей Шойгу (после его слов «период, когда требовалось мужество, в нашей стране прошел» зал только что не фыркнул). Были те, кого время из тайных прогрессистов, сочувствовавших Таганке, сделало очевидными ретроградами,- от них на сцену поднимался бывший премьер и министр иностранных дел России Евгений Примаков. Министр иностранных дел нынешний Сергей Лавров приехал к самому концу — можно сказать, от новых политиков, про которых теперь и не поймешь, кто среди них ретроград, а кто прогрессист. И вообще, что в этой жизни поймешь, если вот президент Путин пишет режиссеру, что «он сыграл роль в подготовке демократических преобразований в стране»? Это в похвалу или в упрек сказано?

От современных юбилейных вечеров такого ранга чествование Юрия Любимова отличалось практически полным отсутствием бизнесменов и блондинок с сумочками. Как сказал Григорий Явлинский, сегодняшний театр Любимова, «негламурный и неснобистский» — и это было очень заметно по составу публики. Еще вечер отличался присутствием видных зарубежных политиков: Юрий Любимов — один из считанных российских знаменитостей, слава которых выдерживает «конвертацию». Послы иностранных государств, можно сказать, были не в счет, потому что действующую мировую политическую элиту представляла президент Финляндии Тарья Халонен, а элиту отставную — экс-президент Чехии и знаменитый драматург Вацлав Гавел.

Между поздравлениями, которые заняли час после спектакля, двое приглашенных фокусников показывали на сцене всякие чудеса. Главным «фокусом» был, конечно сам юбиляр, не только выстоявший все мероприятие на ногах, но еще шутивший и комментировавший чужие речи. Гости тоже не уступали циркачам, доставая самые неожиданные награды словно из тайных рукавов: в день своего 90-летия Юрий Любимов получил медаль Моцарта от ЮНЕСКО, орден Почетного кавалера от президента Италии, звание почетного жителя города Будапешта, усыпанный бриллиантами знак «За заслуги перед русским театром» от Союза театральных деятелей и орден «За заслуги перед Москвой» от Юрия Лужкова.

Мэр превзошел сам себя. Он настолько проникся значимостью события, что — к явному смущению присутствующих — стал вдруг тыкать 90-летнему юбиляру. Правда, Юрий Любимов не остался в долгу, ответил тем же. А мэр, разойдясь не на шутку, пообещал, что следующий день рождения мастера театр будет отмечать в соседнем большом театральном зале, еще в советские годы построенном для Любимова и отобранном потом в пользу раскольников.

Роман Должанский, 2.10.2007

Вечный арестант «Таганки», Новая газета, [4.10.2007]

Юрию Петровичу Любимову исполнилось 90 лет.

Новая газета

Юбилей мастера мы отметили вместе с ним и так, как он хотел: на премьере его нового спектакля? На красный квадрат легендарной «Таганки» снова летят зрители-мотыльки, терпеливо чертыхаясь в пробках: Любимову — 90, отмечает премьерой! «Горе от ума — Горе уму — Горе ума» — заложенная уже в названии игра смыслов и ракурсов обещает изысканное театральное яство.И оно является. Умения молодой труппы обрамляют мастера: за режиссерским пультом сам Юрий Петрович, на сцене в роли Фамусова верный соратник Феликс Антипов, девушки и сцена убраны во вкусе Рустама Хамдамова, аристократичного творца авторских странных миров. Девушки в полубалетных платьях-пачках, на полупальцах, на пуантах, полудевушки-полуженщины, на пороге своего важного будущего в знаменитом театре? Сцена задрапирована белыми полотнами на роликовых механизмах, полотна дышат и волнуются в унисон девичьим корсетам. Играть в такой строгой и роскошной декорации, превращающейся по сюжету то в лабиринты московских улиц, то в закоулки души неверной Софьи, покачивающейся на пуантах, — честь и наслаждение. По-любимовски бодро и технично (полтора часа), по нотам композитора Владимира Мартынова разыграна драма ума — искавшего счастье далеко и проворонившего его дома. Игорь Миркурбанов — Чацкий, в этом сезоне принятый в труппу театра, в доме Фамусовых со всеми на «вы», а стоящая на связях Москва не любит высокомерия. Елизавета Левашова — Софья, кажется, никогда не любила Чацкого: современной Софье нужен идеальный комнатный супруг, поддающийся дрессировке дома и на работе, и если Молчалин проиграл кастинг на роль дрессированной собачки, работающей за приданое и возможность карьерного роста, это его проблемы.Итальянский поэт и художник Тонино Гуэрра, впечатленный недавней поездкой по толстовским местам, подарил Юрию Любимову лантерны Толстого — станционные фонари, используемые для увеличения и изменения образов, масштаба теней. Виртуоз карманного фонарика, сигналы которого — репетиционный язык старой «Таганки», Юрий Петрович Любимов и до появления лантерн в театре знал, как подсветить актера, чтобы масштаб его фигуры стал огромным, во всю страну.К юбилею в издательстве «Новое литературное обозрение» вышла книга «Таганка: личное дело одного театра» — история театра в лицах, документах, письмах. К каждому экземпляру приложен DVD с уникальными записями спектаклей, репетиций, интервью, встреч с актерами театра и режиссером….Ордер на квартиру за билет на спектакль «Таганки» сегодня не предлагают только потому, что больше нет ордеров. А билеты на спектакли Любимова кое-как еще можно достать.

Екатерина Васенина

4.10.2007

Что наша жизнь? Игра, Наталия Каминская, Культура, [4.10.2007]

В день своего 90-летия Юрий Петрович Любимов сыграл премьеру спектакля «Горе от ума». Вся обязательная в таких случаях говорильня (а в зале кого только не было, от ныне действующего финского президента Тарьи Халонен до чешского экс-президента Вацлава Гавела, включая российских чиновников самого высокого ранга, мэра Москвы и т.п.) была отнесена на время после того, как Чацкому подали карету. Спектакль начался в положенный срок и уже одним этим обстоятельством подчеркнул приоритеты юбиляра. Накануне Любимов весь день проводил репетицию. Побывавшему на ней автору этих строк довелось услышать немало любопытных трактовок как отдельных грибоедовских сцен, так и мотивов, движущих поступками главного героя. Репетиция шла спокойно, хотя режиссер слишком, казалось, часто останавливал актеров. Слишком — для предпремьерного дня, когда, по идее, все ключевые смыслы должны бы быть давно прояснены. Но, похоже, Юрию Петровичу просто дороги эти минуты высказываний на тему. Сколько еще их возникает по ходу дела в его седой голове — уму непостижимо. И пьеса изучена вдоль да поперек, и жизнь, но записки на манжетах продолжают рождаться ежеминутно. Вот ехал утром на репетицию, а дорогу перегородил шестисотый «мерседес». Из него выпорхнули два юных, не ведающих правил создания. .. Наблюдение было высказано философским тоном по случаю строки из монолога Чацкого «Не эти ли, грабительством богаты?». Исполнителю роли Александра Андреича Тимуру Бадалбейли предлагалось в ту минуту оглядеть зал… Былых знаменитых таганковских пощечин при этом не предусматривалось. Речь, скорее, шла о доверительной констатации того, что имеем и с чем уже ничего не поделать. Тем более что сам Чацкий в любимовском спектакле вполне мог вызвать себе в качестве кареты тот самый шестисотый «мерседес». Или прикатить на нем из Европы в дом Фамусовых. Вальяжный, ироничный, наголо выбритый, совершенно западный молодой человек — нет, не из бандитов, скорее, из тех умных головушек, что поучились на Западе экономике, социологии или менеджменту и вернулись в Отечество, заранее предвидя весь расклад: и судей, и табель о рангах, и способы достижения успеха, и экономические рычаги. Нет, ему, конечно, не все равно, родина все-таки, но и никаких фиаско, никаких разрывов аорты от него ждать не следует. Приехал — уехал. Грустно, но не более того. «Вон из Москвы» он здесь и вовсе не произносит. Мало ли куда направится? Может, и в Москве дело найдется, только не у Фамусова. Вот с Репетиловым хуже. Эта грибоедовская пародия на Чацкого в силу меньшего везения или меньших дарований так в замкнутом пространстве и застряла, отчего превратилась в болтуна, трещотку и неудачника.

Музыка и балет составляют полноправную стихию этого спектакля. Дамы ходят на пуантах. Особо впечатляет супруга Горича, явившаяся на бал в обличье Илзе Лиепа и выступающая на этих самых пуантах куда свободнее драматических актрис. Тема столицы и «московского отпечатка» в буквальном смысле отпевается народным хитом «Москва, звонят колокола». Однажды местные патриоты Скалозуб с Фамусовым как грянут песню с серьезными минами, так тут и Чацкий подпоет. А что, чай московский уроженец, не забыл еще в своих Европах любимый мотивчик. Мэр Москвы, бывший на юбилейной премьере, мяч принял, говорил после спектакля долго и горячо, даже новый театр Любимову пообещал построить.

Фамусов — Феликс Антипов здесь ничего не боится. Ни карбонариев, ни каких других нехороших излишеств. У него давно все схвачено и вряд ли будет отнято. Фамусов здесь даже не столп общества, а всего лишь один из его весьма прочных кирпичиков.

А Скалозуб — Иван Рыжиков через каждые три грибоедовские строчки рвется петь свое, забубенно-походное, мужско-компанейское, что так любят отечественные вояки затянуть соло и хором, да под гитару, уху и водку с огурцом. Даром что поет на стихи поэта Дениса Давыдова, но мелодия выдает незабвенный фольклор костров, байдарок и дружеских кухонных посиделок. Свой парень в доску, Скалозуб даже острить пытается («Не знаю-с, виноват, мы с нею вместе не служили» — это ведь у него шутка такая).

Подобные не горячие, как когда-то, не злые, не болезненные наблюдения режиссера Юрия Любимова тем не менее выдают таганковский почерк. Иные времена, иные нравы. Сам Юрий Петрович, что тот Чацкий, вернулся однажды из Европы другим человеком. Он никогда уже больше не терзал собственную печень тем, что происходит окрест. Но констатировать не устает, подмечать не разучился, и острота его зрения остается поразительной. Считать это его «Горе от ума» эпохальным высказыванием никому и в голову не придет. Тут, скорее, дивертисменты, но и изящного стиля, и живого, острого ума, и убийственной иронии в них по-прежнему много. Все это отличает его как человека мира от его же российских коллег старшего поколения, чьи приоритеты, чьи радости и недуги так никуда с российской земли не девались. «На какой почве?» — спрашивает Гамлет могильщика о самом себе, который якобы свихнулся. «На нашей, на датской», — отвечает тот. Так вот, на нашей почве не один талант обрел ныне мрачность, забрюзжал и заболел неприятием, отчего иной раз перестает находить понимание у молодых. Юрия Петровича Любимова сия чаша миновала. «Горе от ума — Горе уму — Горе ума» — таково название его нового спектакля. Однако это трижды горе, упаси боже, не то что не приведет главного героя на Сенатскую площадь, а даже не заставит его сменить фасон костюма или прическу. Так и видится, что сидит этот Чацкий у себя в коттедже и, мрачно потягивая коньяк «Хенесси», вздыхает: «Доведется ли в этой стране хотя бы моим потомкам увидеть новую, цивилизованную жизнь?» А что, скажете, не горе? Это как посмотреть. Молодой умник да без надежд — тоже мало радости.

То, что иному, более прочно вросшему в наш суглинок художнику больно, самому Юрию Петровичу Любимову досадно, смешно, неприятно, но в первую очередь является поводом для игры. Все это остается для него предметом театра, жить которым он непостижимым образом не устает в свои 90 лет. Оттого и спорить с ним не хочется, и упрекнуть его не в чем. А игра у него по-прежнему чертовски заразительна, остроумна и полна молодой энергии.

Наталия Каминская, 4.10.2007