Юрий Любимов — «Рассказы старого трепача» - 18 страница

* * *

Я в полном отчаянии сидел дома, когда закрыли "Павших и живых" с диким скандалом. Нависла угроза, что выгонят они меня. И телефон умер, как у Юзовского. И вдруг звонок, и больной слабый голос, а он был в театре раза два - Паустовский - выражал всякие благожелательные мнения по поводу увиденного. Слабый голос, а мне говорили, что он болен тяжело, это было незадолго перед его смертью.
- Юрий Петрович, я слышал, что у вас неприятности большие. Вы знаете что, мне тут сказали, что, оказывается, среди моих почитателей есть Косыгин. И вы знаете, я ему позвонил и меня соединили с ним, и я ему сказал свое мнение о вашем театре и о вас, что нельзя это делать, нельзя закрывать театр и нельзя лишать вас работы, что вы этим очень себе вредите, престижу своему. Я не знаю, что из этого выйдет, но он сказал, что будет разбираться и что он подумает о том, что я сказал, и постарается помочь. Но я дальше ничего не знаю, помогут они вам или нет. Кто их разберет.
Вот такой был разговор. А дальше, действительно, я не знаю, от кого это шло, но это как-то повернулось все. Пришел зам. завотделом культуры ЦК Куницын, который впоследствии чрезвычайно увлекся левизной, пострадал, бедный, и скорыми шагами стал уходить в диссидентство. Это был забавный господин такой, номенклатурщик партийный, который вдруг стал прозревать и очень удивляться всему, что он стал получать от книг, от бесед с людьми совершенно иного мира, чем партократия, и прозрение этого господина было, с одной стороны, наивным, а с другой - трогательным. Этот большой человек, бывший моряк, стал с удовольствием и с наслаждением открывать совершенно неведомый мир для себя. Наверно, у него было такое состояние, как когда я начал заниматься подводной охотой и впервые опустился под воду.
И он положительно участвовал в судьбе "Павших…". Пришел, смотрел и начал говорить, что "не так все плохо, Юрий Петрович, мы с вами побеседуем, подправим, направим, и все пойдет". И все пошло. Ну, с некоторым ущербом, но не безнадежно.
Кое-что, конечно, вырезали. По ходу действия возникали идиотские сновидения. Но так как я не любил киноэффектов, то я это делал через театральные средства. Например, там по этим трем дорогам шла первомайская демонстрация совершенно идиотская: на плечах у здоровенного мужика сидел маленький Джабраилов, изображал приветствие мавзолею: "Ура!!!"
От этого они просто белели и с опрокинутыми лицами говорили: "Вы что, с ума сошли, что вы делаете!" - и удивленно на меня смотрели, не могли понять: что такое?! Это, конечно, пришлось убрать.
Потом убрали "Зеленую лампу" и "Дело Казакевича". Он получал ордена, а СМЕРШ шел за ним, чтоб его арестовать. Они приезжают арестовывать, а он в это время в разведке.
Сперва они не разобрались. Думали, что я имею какие-то указания, что позволяю себе такие вещи. И поэтому растерялись: "или он что-то знает, чего мы не знаем, или же он просто идиот. Ему же хуже будет".
P.S. Все, что происходило с "Павшими и живыми", должны были бы описать Орвелл или Кафка. Передаю дальше, уважаемый читатель, разговор с одним из моих бесчисленных начальников. Очень неглупый господин был. Хорошо играл в шахматы!
* * *
Вызывает меня начальник Управления культуры РСФСР Б. Родионов и просит спокойно, без командного тона:
Он: - Юрий Петрович, вы бы не могли заехать для серьезного разговора?
Я: - Когда?
Он: - Да побыстрей, как вы можете.
Я: - Случилось что-нибудь?
Он: - Нет-нет, ничего. Это знаете, так, хотелось бы уточнить.
Я: - Хорошо, я приеду, будем уточнять.
Я приехал. Он ходит - он седой был, большой. Чай секретарша внесла, бублики. И он говорит:
- Отключи-ка ты все телефоны и никого не пускай.
Я думаю, к чему это он? Ну, сели, начали чаек пить. И он ходит - здоровый, грузный шахматист. И говорит:
- Ты можешь откровенно разговаривать?
- Да стараюсь понемногу.
- Ну давай с тобой поговорим откровенно. Я сказал, чтоб нас два часа никто не трогал. Но только ты говори откровенно. Или ты боишься?
- А вы?
- Я отключил все. И два часа не боюсь.
Значит, условились, как в партии: два часа ничего не бояться. Мрачно раздумывая, он говорит:
- Ну ты скажи мне, только ты не стесняйся.
- Да я не стесняюсь.
- Гм, я тоже. Скажи, ну вот за все руководство мое над тобой, ну неужели я тебе ничем не помог?! Ну мы же от хорошего тебе предлагали убрать, вставить. Ты не стесняйся.
Я говорю:
- Нет.
Он был озадачен. Глубоко озадачен.
- Ты что, серьезно?
- Как мы договорились - совершенно серьезно.
- Почему, - довольно растерянно, - почему, я же от хорошего тебе помогал.
Я говорю:
- Борис Евгеньевич, дорогой, я плохо играю в шахматы, вы - хорошо. Алехин еще лучше, как вы считаете?
- Алехин лучше.
- Ну вот даже если бы Алехин мне советовал, как вести партию, Алехин ведь выиграл бы, а не я. А тут, извините, ну как вы считаете, кто лучше в искусстве разбирается: вы или я?
- Да я не разбираюсь. Я так, с моей точки зрения, предлагаю посоветовать или как мне подскажут умные люди.
- Значит, как-то странно: вы считаете, что вы лучше сообразите итог моей работы с театром, выпуск спектакля?
Он походил, подумал, вызвал секретаршу, сказал:
- Включай телефоны. - А мне сказал:
- Идите, - без злобы. Так что вроде бы я его убедил, что они мне ничем не помогают.

* * *

И спектакль ведь очень долго шел и имел всегда успех. Потом пожарники хотели затоптать Вечный огонь, который был впервые зажжен мной в "Павших…" - еще не горел огонь у Кремлевской стены. Я сказал:
- Попробуйте, затопчите…
- Нет, вы сами погасите.
- Я не погашу. Погасите вы при свидетелях, что вы вот затоптали павшим огонь.
Потом генерал пожарной службы посмотрел спектакль и увидел, что весь зал встал минутой молчания, когда зажгли огонь на сцене павшим. И генерал сказал:
- Пусть идет, я беру огонь на себя.
И еще спросил:
- Есть у тебя коньяк? Пойдем помянем.

"Жизнь Галилея" Б. Брехта, 1966

Мне захотелось через пару лет вернуться к Брехту, чтоб просто проверить мастерство театра - как он сейчас звучит. И еще мне казалось, что ситуация в мире была острая - начались атомные испытания страшные, взрывы, первый конфликт Сахарова с Хрущевым, когда взорвали огромной силы водородную бомбу… И Сахаров умолял не делать этого. И я начал ставить "Галилея". Но это было не столько вызвано какими-то событиями… А это было опять интуицией. Моя интуиция мне подсказывала, что это надо делать, потому что мир все больше и больше скатывается к этому ужасу, и нужна какая-то - как присяга врачей - так присяга ученых. Так что это пьеса о присяге ученого.

спектакль Юрия Любимова Жизнь Галилея, 1966 год, в роли Владимир Высоцкий

"Жизнь Галилея", 1966. Галилей - В. Высоцкий

Эта трагедия развивалась во всем мире, и это подтверждалось конфликтом, который был у Сахарова с правительством.
У него был комплекс вины перед людьми. Потому что он дал им в руки страшное оружие, и так было с рядом крупных ученых: с Эйнштейном, с Бором - со всеми, кто был причастен к созданию этого страшного оружия.
Но и тут не обошлось без скандала. Сперва были только долдоны-монахи, потом пришлось их уравновешивать детьми, потом переделывать тексты. Пришел помощник Демичева, теперь академик, - у него была такая особенность, он все время краснел - так посмотрел и говорит:
- Не кажется ли вам, что "солнце всходит и заходит - ничего не происходит", не надо, чтоб "долдоны", как вы их называете, - монахи пели?
Получалось, что я их причислил к долдонам. Я говорю:
- Ну, можно и подумать.
И он пришел еще раз. А я переделал текст так: "Солнце всходит и заходит - очень много происходит". И вот тут он опять покраснел.
- Вы что, Юрий Петрович, нас совсем идиотами считаете или частично?
Я говорю:
- Ну, оставим эти рассуждения. Вы же меня тоже как-то считаете. Вы сказали - не нравится, мне хотелось найти взаимопонимание. Ну раз не нравится "ничего не происходит", я изменил.

* * *

Был в "Галилее" и такой случай. Я просил актера Высоцкого начинать спектакль, стоя на голове, и разговаривать. И когда пришло цензурное начальство, они сказали:
Они: - Это что за безобразие, немедленно это убрать! Великий Галилей, такой ученый, стоит на голове.
Я: - Почему? Только что был в Москве Неру, его так принимали. А вы знаете, что он каждое утро стоит полчаса на голове. Это знаменитое упражнение йогов, это очищает и просветляет мозги и изгоняет глупость из головы.
Они: - Ну ладно. Мы это проверим. Если так, то оставим.
Р.S. Не страна, а сплошная фантастика.
Люди нашей страны очень даже странны.

* * *

Один раз был и такой эпизод - они играли "Галилея", а меня в это время молотили. Молотили меня часов шесть - насмерть:
Они: - Вон!! Не место ему тут жить! Пусть катится, не отравляет атмосферу! - на полную железку, как в "старые добрые времена".
Я: - Разрешите быть свободным?
Они: - Идите!
Я пошел, а там панели кругом и в них дверь - и после шести часов я как-то не мог найти дверь и начал щупать, где дверь, - и они захохотали. А я дверь нащупал, повернулся и сказал:
- Что вы лыбитесь?! Я найду выход, а вы - нет! - И я так дернул дверь, что дверь заклинило. И они действительно ломились и не могли открыть дверь.
Но это я был уже, конечно, в невменяемом состоянии. И я приехал уже к концу спектакля, и мне сказали:
- А ваши так играли, как никогда в жизни не играли, - то есть все приобрело чрезвычайную конкретность - выдержит он там, или нет. "Ему покажут орудия пытки - он сдастся, не сдастся", - и так далее. И актеры это почувствовали и играли сердечно чрезвычайно. Играли так по существу, что зал понял, что что-то происходит другое - и затих и смотрел, затихший.

"Послушайте!" В. Маяковского, 1967

Ух, скандал был! Вот обсуждения-то были! И Сельвинский, и Кирсанов, и Брик - там много было народу. На Маяковском была битва насмерть. Потрясающее обсуждение, где Чухрай орал, что "у вас патриотизм штатных проституток, которые ложатся под клиента", - вот на эту комиссию. Что-то он зашелся - и тут такое пошло! Они говорили, что это не патриотический спектакль - ну, та же песня все время.
Там была поэзия, стихи, факты и легенды о Маяковском. Он очень любил публичные выступления и часто очень остроумно полемизировал. Есть крылатые его фразы, которые носятся до сих пор.
Я использовал такой театральный прием, прием для поэтического спектакля, когда Маяковского играло пять артистов. И некоторые артисты приходили ко мне и говорили:
- А зачем нам впятером играть? Я и один смогу сыграть…
Но там была главная мысль: как умирает по частям душа человека:
И мне агитпроп
в зубах навяз,
И мне приятней строчить
романсы на вас,
Доходней оно и прелестней.
Но я себя смирял, становясь
На горло собственной песне.
Вот и донаступался, что застрелился. И там есть диалоги: "Разговор с фининспектором" или идет Маяковский и какой-то встречается писатель и говорит: "Маяковский, смотри, я купил "вечное перо". Он говорит: "Дурак, вечное перо было у Шекспира, как ты мог его купить?"" - ну, когда появились ручки эти автоматические… Ручка появилась в Советском Союзе - это была диковина, очень трудно было ее купить. Ее назвали "вечное перо".

Насонов, Смехов, Хмельницкий, Золотухин, Высоцкий

В. Насонов, В. Смехов, Б. Хмельницкий, В. Золотухин, В. Высоцкий


Спектакль Юрия Любимова Послушайте, 1967 год

"Послушайте" 1967

Спектакль Юрия Любимова Послушайте, 1967 год

Спектакль Юрия Любимова Послушайте, 1967 год

"Послушайте" 1967

Мы: И там мы мистифицировали. Например, сцена такая: мещане, чиновники - вечеринка, танцуют. Как в "Клопе", только более современно. И когда чиновники танцевали, один играл на гитаре и пел: "Очи черные, очи жгучие, очи светлые и прекрасные. Как люблю я вас…" - очень смешно делал артист Бортник, очень талантливый. Тогда Высоцкий, который играл Маяковского, говорил: "Дайте гитару", - брал гитару, начинал ее настраивать чуть-чуть, тогда этот чиновник говорил: "А! Ха-ха-ха! Перестраивается! Значит, понимает…" И тогда начинал Владимир петь, но как он мог петь: "Очи черные, очи жгучие, очи светлые и прекрасные! Как бы я вас всех в раз, да еще раз! Чтобы вдрызг разлетелись вы много-много раз!" - про них, но с настоящим темпераментом… И публика хлопала, конечно. И он говорил пушкинскую фразу: "Толпа имеет здравый смысл, но в отношении вкуса ни гу-гу".
И третий раз, когда чиновник говорил: "Ведь можете, если захочете". Что, мол, ведь можете, если захотите спеть так, как нам нравится.
Они:
ПРИЕМНЫЙ АКТ УПРАВЛЕНИЯ КУЛЬТУРЫ. 1967 Г.
Выбор отрывков и цитат чрезвычайно тенденциозен. Например, обыватель Калягин с торжеством заявляет, что В. И. Ленин похвалил только одно стихотворение Маяковского "Прозаседавшиеся", а вообще вождь ругал поэта, не любил его. Причем ленинский текст издевательски произносится из окошка, на котором, как в уборной, написано "М".
В спектакле Маяковского играют одновременно пять актеров. Но это не спасает положения: поэт предстает перед зрителями обозленным и затравленным бойцом-одиночкой. Он одинок в советском обществе. У него ни друзей, ни защитников. У него нет выхода. И в конце концов, как логический выход - самоубийство.
Нетерпимо и некоторое вольное обращение с текстом поэта, пародийное истолкование некоторых его стихотворений, - например, выступление "лауреатов 123 конкурса чтецов-маяковскцев ученицы 7 класса житомирской школы имени Маяковского сельскохозяйственного профиля Сони Скрипкиной и октябренка из-под Тулы Фили Винтикова" с чтением "Разговора с товарищем Лениным".
В целом спектакль оставляет какое-то подавленное, гнетущее впечатление.
Так, даже местами интересная и оригинальная форма спектакля вошла в противоречие с его пессимистическим мрачным содержанием.
P.S. Дается с большим сокращением, чего глупости печатать?

"Пугачев" С. Есенина, 1967

Николай Робертович Эрдман все время говорил мне:
- Ну поставьте вы, Юра, "Пугачева"!
Я отвечал:
- Николай Робертович, мне очень нравится поэма, но я не знаю, как это ставить. Не знаю.
И он мне грустно отвечал:
- Вот и Всеволод Эмильевич Мейерхольд тоже все Есенина просил дописать.
Я говорю:
- Вот почему он просил дописать, я понимаю, и почему Есенин отказался, понимаю. И только как ставить, понять не могу.
И только когда у меня в башке родился этот образ - плоскость, которая наклонена чуть ли не на сорок пять градусов в зрительный зал, а в конце плаха, тогда я понял, что можно играть. Потом я связал их одной цепью, потом всобачил им топоры, и, когда я понял, что они смогут прочесть эти стихи, тогда только попросил написать интермедии Николая Робертовича Эрдмана, потому что понимал, что они сдохнут, что сил не хватит, хотя пьеса короткая, в одном действии. Она вообще шла час тридцать пять - час сорок вся, я понял, что антракта не может быть. И мне стало ясно, как это делать. Поставил я очень быстро. Я заболел, они без меня ковырялись-ковырялись, я вернулся после болезни и пришел в ужас: чего они там ни творили - и лазили, и прыгали, и скакали - ничего не получалось. Хотя вроде я начал репетировать нормально. А, видимо, им казалось все это маловыразительно, и они, видите ли, обогащали беспрерывно, как во время восстановления "Высоцкого" в 1988 году. Я подумал, что я ошибся в оформлении, все уже стояло на сцене, а толку было мало. Но потом вдруг быстро все вправилось. Значит, замысел был правильный.

* * *

"Пугачева" я выпустил в месяц, репетируя по четыре часа, даже меньше месяца. Я пришел из больницы и в три недели выпустил спектакль. Это был такой интересный случай конкретный. Я придумал оформление, потом художник принес другой вариант, и все мои друзья на обсуждении были за другой вариант, он казался им разнообразней, динамичней, интересней, и когда все тебе говорят, а ты один, так трудно принять решение. И я не спал всю ночь… Я чувствовал, что как будто уже я что-то видел на эту тему. Там были такие два круга, которые как бы лобное место, но оно вращалось и меняло ракурсы. То есть вы имеете дорогу, завершение и поэтому все время меняется перспектива. А у меня просто помост и плаха все время. Но тут все решал дикий помост. На нем стоять было трудно. И потом, они еще были связаны одной цепью. И все-таки я решил свой вариант. И они понимали, что без тренинга невозможно просто сыграть это, можно упасть и разбиться. Потом, они понимали, что никакого бытового хода не может быть, когда вы не можете стоять просто так, вы можете только стоять с сильными мышцами и соответственно вы понимаете, что нельзя просто разговаривать. Сам стих настолько могучий, широкий, как орнамент азиатский. Хлопуша приходит и видит пугачевскую банду, а он сам бандит. - Высоцкий прекрасно играл. И он смотрит сверху вниз - на плахе сидит Пугачев - мизансцена - и он видит всю эту банду и цепи, которые преграждают путь, и Пугачев сидит, его охраняют все: цепи, цепи, цепи - к нему не подойдешь. И он раздумывает, что это такое, и кричит:
Сумасшедшая, бешеная, кровавая муть!
Что ты? Смерть или исцеление калекам?
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека!
Видите, какая мощь в стихе, он очень вольный стих. Он играл прекрасно. Я достал магнитофонную запись, как читал Есенин, он удивительно читал. Оказалось, у него глубокий баритон и бешеный темперамент. Это сразу взял и Владимир. И Есенин повлиял на всех очень сильно. Ведь это совсем не историческая поэма. Там бегают одни есенины, и каждый выражается… Есенин все время выражает свое отношение к природе, к миру, к жизни, к свободе - очень интересная поэма.

И опять начальство было недовольно. Они привезли бедных двух сестер-старушек Есенина, и те начали поддакивать, что это оскорбление Сережи. И вдруг одна старушка раскололась и говорит другой:
- Что ты говоришь! Он бы счастлив был, что это поставили! Тебя они напугали, что пенсию отберут, вот ты и ведешь себя так!

 

Спектакль Юрия Любимова Пугачев, 1967, в роли Хлопуши Высоцкий

"Пугачев",1967. Хлопуша - В. Высоцкий

И начался скандал.
- А! Вы шантажом занимаетесь, запугиваете старых людей! Уходите из моего кабинета, чтоб не видел я вас тут! - всю эту комиссию я прогнал. Но не тут-то было, они пошли к начальству жаловаться - хулиган.
Наконец начальство "смилостивилось" и поставило условие: снять интермедии, тогда спектакль пойдет…
И Николаша сказал, покойный… вряд ли кто мог так сказать: "Юра, спектакль получился, играйте без моих интермедий". Жена его обиделась, балерина. Ходила, бегала, говорила: "Вот и приятель, видите, как поступил. Другой бы снял спектакль"

* * *

Потом - видите, как все субъективно - пришел Захава, но, может, у него и осталась по отношению ко мне какая-то оскомина после всех наших раздоров с ним, он был возмущен, весь был красный после спектакля, так ему не понравился "Пугачев", а я любил этот спектакль. И я понял, почему он говорил:
- Как же вы, такой реалист, такой последовательный поклонник системы Станиславского, что вы сделали! - Он мне, уходя, гневно бросал фразы, это же какая-то опера, что же это такое, там же совершенно нет реализма. Он считал, что так нельзя читать стихи, - значит, видите, как вся его природа протестовала против условного искусства. Он, учившийся у Вахтангова, работавший у Мейерхольда - получается, что он ничего не понял ни у одного учителя. Видимо, его естество было совершенно другое, он не у тех учился. Очевидно, его природа была более близка к МХАТу. Только не к МХАТу тому - "Горячего сердца", "Свадьбы Фигаро" - таких спектаклей гротескных мхатовских. МХАТ же был разнообразен все-таки, а он был, видимо, весь в таких вот, ну что ли, если говорить о шедеврах, то "Дни Турбиных" в этой стилистике.

"Живой" Б. Можаева, 1968

"Жизнь мне ставит точку, а я ей - запятую, запятую…" - Федор Кузькин.
Можаев написал свою повесть "Из жизни Федора Кузькина" в 1964–1965 годах, в 1967-м ее напечатали в "Новом мире", мы сделали по ней спектакль, нам его закрыли. Меня сняли с работы. Потом восстановили. Это было весной 1968 года, во время событий в Чехословакии.
Незадолго до показа "Живого" нас приняла Екатерина Алексеевна Фурцева, министр культуры. Была она не одна - вместе со своими заместителями. Беседа получилась горячая, основательная. В конце концов нам удалось убедить ее, что спектакль должен идти. Она махнула рукой: ну ладно уж, репетируйте. Сделаете - мы придем, посмотрим. Мы продолжали работу, подошел момент сдачи, и тут приключилась история с Жаном Виларом.
Жан Вилар, знаменитый французский актер и режиссер, возглавлявший в свое время Национальный театр в Париже, прибыл в СССР по приглашению Министерства культуры. За обедом с ним я обмолвился, что спешу на репетицию "Живого". Гость выразил желание посмотреть ее. Как я мог отказать коллеге в такой естественной просьбе? Жан Вилар, не говоривший по-русски, пришел вместе с корреспондентом "Юманите" Максом Леоном. Вдруг в зале появляется взволнованный директор и требует вывести Вилара с репетиции. Унизительно и позорно! Репетицию я провел - Вилар смотрел.
На сдачу спектакля в апреле 1969 года никто не пришел, вместо этого нас с Можаевым вызвали в Министерство культуры. Фурцева нас не приняла, а ее заместители без обиняков объявили, что спектакль никто не разрешал, на каком основании мы его предлагаем? Мы напомнили о предыдущей встрече у министра, на которой наши собеседники присутствовали. Глядя нам в глаза, они сказали, что ничего не помнят.
(Март 1969 года.)
Вдруг с утра в театре звонок; едет министр! Вошла Екатерина Алексеевна, каракульчевое манто у нее с плеча свисает, свита из тридцати четырех человек. Из зала выставили всех, чтобы и мышь не проскользнула.
На прогоне не позволили присутствовать ни художнику Давиду Боровскому, ни композитору Эдисону Денисову. Случайно пробрался Вознесенский. Сидел заместитель министра Владыкин, еще кто-то. Был еще молодой чиновник Чаусов. И сидела уважаемая Екатерина Алексеевна.
От нас сидели директор театра Дупак, парторг Глаголин, я и автор.
Едва кончился первый акт, Фурцева хлопнула ручкой и крикнула: автора - ко мне!
- Послушайте, дорогой мой, с этой условностью надо кончать! Да что здесь условного? Все, все, все, все! Нагородил черт знает что. Режиссера - сюда! Режиссер, как вы посмели поставить такую антисоветчину? Куда смотрела дирекция? Дирекция - за. А партком?
Есть здесь партийная организация?
Встал белый Глаголин. Она посмотрела и говорит:
- Ясно! Нет партийной организации! Сядьте! Артист, эй вы там, артист!
Высунулся Джабраилов - он ангела играл в трико и с крылышками. Она ему:
- И вам не стыдно участвовать во всем этом безобразии?!
Тот маленький, клочки волос торчат, и он испуганно отвечает:
- Не стыдно.
- Вот видите, - обратилась она ко мне, - до чего вы всех довели. Весь театр надо разгонять. В этом театре есть советская власть?
Потом поэт Вознесенский пытался что-то сказать:
- Екатерина Алексеевна, все мы, как художники…
Она ему:
- Да сядьте вы, ваша позиция давно всем ясна! И вообще как вы сюда пробрались? Одна все это компания. Ясно. Что это такое нам показывают! Это же ведь иностранцам никуда даже ездить не надо, а просто прийти сюда (а они любят сюда приходить) и посмотреть, вот они все и увидят. Не надо ездить по стране. Здесь все показано. Можно сразу писать.
Тут вскакивает этот - Чаусов - и спрашивает:
- Екатерина Алексеевна, вы разрешите мне сказать от всего сердца?
Она ему говорит:
- Скажите, от молодежи.
Он ей:
- Екатерина Алексеевна, что же это такое они нам смеют показывать! Это же как крепостное право! Это же нельзя удержаться от гнева!
Она ему:
- Да, говори, говори им смело все.
И вот он возмущался, возмущался, но тут вмешался Можаев. Он зашагал по проходу и сказал Чаусову:
- Сядьте!
Тот сел. И Можаев ему так пальцем сделал:
- Ай-яй-яй-яй-яй, молодой человек, ай-яй-яй, такой молодой и так себя ведете, как жалкий карьерист. Что же из вас выйдет?
А министру:
- Как вам не стыдно, кого вы воспитываете, кого растите.
Те обалдели, а он ходил и читал им лекцию про то, что творится, что они себе позволяют, как разговаривают с нами. Он вошел в раж, стал весь красным. Вмазал целую речугу.
Случайно забыли выключить трансляцию, и весь театр слышал это обсуждение.
Потом Екатерина Алексеевна очухалась и сказала Можаеву:
- Ладно, с вами тоже все ясно, садитесь.
И тогда она обернулась ко мне:
- Что вы можете сказать на все это? Вы что думаете: подняли "Новый мир" на березу и хотите далеко с ним ушагать?
А я не подумал, и у меня с языка сорвалось:
- А вы что думаете, с вашим "Октябрем" далеко пойдете?
И тут она замкнулась. Она не поняла, что я имел в виду журнал "Октябрь", руководимый Кочетовым. Потому что тогда было такое противостояние: "Новый мир" Твардовского - и "Октябрь" Кочетова. А у нее сработало, что это я про Октябрьскую революцию сказал. И она сорвалась с места:
- Ах, вы так… Я сейчас же еду к Генеральному секретарю и буду с ним разговаривать о вашем поведении. Это что такое… это до чего мы дошли…
И побежала… С ее плеч упало красивое большое каракульчевое манто. Кто-то подхватил его, и они исчезли…
С ними исчез спектакль "Живой".
За "клеветнический" спектакль меня сняли с работы и исключили из партии. И тогда я написал письмо Брежневу. И он смилостивился, сказал: пускай работает. Недели через две меня вновь приняли в партию: ну, Юрий Петрович, ну, погорячились, вы уж извините…
Приказ 58 Управления Культуры Исполкома Московского городского совета депутатов трудящихся от 12 марта 1969 года.
Рабочая репетиция, проведенная 6 марта с.г., показала, что автор пьесы т. Можаев Б. А. ничего не сделал для исправления порочной концепции, заложенной в пьесе, а режиссеры-постановщики тт. Любимов Ю. П. и Глаголин Б. А. усугубили ее вредное звучание (ряд мизансцен, частушки, оформление и т. д.). В результате получился идейно порочный спектакль, искаженно показывающий жизнь советской деревни 50-х годов. На основании вышеизложенного ПРИКАЗЫВАЮ:
1. Директору театра т. Дупаку Н. Л. и главному режиссеру т. Любимову Ю. П. исключить из репертуарного плана и прекратить работу над спектаклем по пьесе т. Можаева Б. А. "Живой".
2. Произведенные материальные затраты в установленном порядке списать на убытки театра.
Начальник Управления культуры исполкома Моссовета Б. Родионов.
Было еще три попытки возобновить "Живого", последняя - в 1975 году, уже при министре культуры Демичеве. Она была самой печальной. Спектакль посмотрели и предъявили нам 90 замечаний, дали два месяца на исправление. Как потом выяснилось, это было откровенное издевательство: мы исправляли, а решение закрыть спектакль уже было принято. И потом все-таки мы добились этого дикого обсуждения, имеется его запись. Там были такие перлы, что я думаю, это должно быть опубликовано.