Юрий Любимов — «Рассказы старого трепача» - 17 страница

* * *

Я понимал, что что-то нужно создать, раз уж я получил театр, что бы нас укрепило. А тем более, вдруг я как-то так очень поверил, что обязательно нужно сделать такой полемический спектакль. И что я этим как-то завоюю себе хоть какое-то право спокойно работать. Ну, и действительно он имел огромный успех.
Ведь эту книгу вообще нельзя поставить. Там много было взято из других книжек. Байки какие-то - "Ходоки к Ленину", потом просто выдуманные "Руки отцов" - я хотел показать, что театр широк, что можно все делать: театр теней, цирк, бытовые сценки, "Ходоки" - то есть это был такой винегрет, коллаж, через свет, через все средства театра.
В фойе висели две урны: красная и черная: "Голосуйте. Кому понравилось - "да", кому не понравилось - "нет"". И большинство, процентов 90 было положительных, а из отрицательных сперва мы даже переписывали то, что было написано на этих билетах, потому что ругань была ужасная: "Как можно! Давно пора вас вызвать куда-то, что это такое - так показывают революцию! Когда же, наконец, власти вас?.. Что это за издевательство такое! Возмущен! Конечно "нет" - такому искусству! Я бы и театр закрыл. Как ни стыдно: где светлый образ Владимира Ильича при входе в театр. И что мы видим потом!.." - и так далее. Или там помадой губной на билете: "Мерзость!" - дама какая-то возмутилась, что это за балаган.
Каретников делал музыку, художник был Тарасов. Каштелян помогал, эстрадник. Я его привлек номера делать всякие. А потом он говорит: "А теперь вставьте меня в инсценировку… а то я в суд подам…" И я вставил. Потому что денег не было, и я вставил фамилии нескольких людей в соавторы инсценировки, чтоб заплатить им деньги. Я тогда еще не знал, что это прецедент и ему можно постоянно требовать деньги. Я говорю: "Позвольте, мы же договорились, что эту сумму жалкую, которую мы получаем за инсценировку, я вам отдам", - потому что он требовал за каждый номер деньги, которых не было в театре. Он технически помогал "Пахаря" делать, потом дрессировал "Решетки", потом чего-то показывал-показывал - упал со сцены и исчез. Но за деньгами приходил.
Но это один раз только, потому что когда уж чересчур сценограф висит у меня на шее, тогда мне не интересно с ним работать. Мне интересно, когда идет процесс, то есть он предлагает - я предлагаю, но все понимают, что примат все равно у меня, контрольный пакет акций, говоря деловым языком. Это кто-то очень мудро сказал одному молодому человеку - я не хочу называть фамилию, который на меня жаловался, что я мешаю ему проявить до конца себя, ему очень мудро опытная журналистка ответила, что "вы должны, видимо, себе выбрать плохого режиссера, тогда он вас будет слушать, а господин Любимов вас никогда не будет слушать, он никого не слушает. То, что ему кажется интересным, он охотно поддержит, а вот то, что ему не подходит, он, конечно, отвергнет. Тут сколько бы вы ни говорили неудовольствий, у вас ничего не выйдет с ним". И, видимо, она права, она была резкая дама, но она верно сформулировала.

* * *

В 70-м или 71-м году я помогал выпустить такой же спектакль в Чехословакии, в Брно.
А потом меня просили поехать поставить "Десять дней…" с кубинскими актерами в Гаване. Я дважды был на Кубе. В другой раз это был какой-то такой театральный фестиваль южноамериканских стран. Я был членом жюри.

Юрий Любимов на 700-м спектакле

Юрий Любимов на 700-м спектакле

Это давно, наверно, лет через пять после того как театр создался, когда Рауль Кастро - брат диктатора - был на "Десяти днях…" на Таганке и вскоре он меня пригласил членом жюри.

"Павшие и живые", 1965

Инсценировку я писал с Грибановым и с Дэзиком Самойловым. Материалы с ними собирал. Быстро мы написали, потому что образ у меня был: три дороги, вечный огонь. Это быстро я придумал и Юру Васильева позвал, он мне сделал быстро конструкцию всю и под конструкцию я уже собирал материалы. Грибанов был другом Самойлова. Дэзик говорил, а он записывал, чтоб быстро было. Быстро мы очень делали. Я поставил спектакль, и он уже был продан на весь месяц вперед. И тут нам его и закрыли. Пришлось заменять один спектакль другим, и потрясающе, что никто из зрителей не сдал билет на закрытый спектакль. Все второй раз ходили на "Антимиры", на "Доброго человека…".
Как раз когда "Павших…" закрыли, на "Десять дней…" пришел Микоян. Мы играли тогда в бывшем театре Охлопкова, теперь это Театр Маяковского (он же был Театром Революции раньше, у нас же все любят менять, чтобы ничего никто не помнил). Все меня покинули, "Павших…" закрыли, Высоцкий пришел пьяный - ужас. А эти входят, кэгэбэшники, и никого нет. И я сижу один в администраторской и мрачно соображаю: чего же мне делать. Никто не звонит - телефон умер. Тут дверь открывается и входит какой-то чмур:
- Вы кто тут?
Я пожимаю плечами, говорю:
- Что вам угодно?
- Вас спрашивают! Отвечайте, кто вы.
- Ну, Любимов, допустим.
- А, ну пойдемте с нами.
Идем. И вот он говорит:
- Приедет важный гость.
- А кто приедет?
- Посмотрите, когда приедет. Будете встречать. Если спросит, отвечайте, а так молчите. Вот где его посадить, пойдемте смотреть.
И мертвое время такое, никого нет, ни администраторов театра - никого. И они между собой:
- Ну, в партер, в первый ряд посадим.
- Не надо в первый ряд, тут артисты прыгают, могут заметь.
- Чего это у вас так? Они что, со сцены прыгают?
- Прыгают.
- Ну, а где же посадить?
- Ну, самое лучшее - пятый-шестой.
Они чего-то посмотрели-посмотрели и говорят:
- Нет, не надо. Вот в ложу посадим.

1965

1965


Ряд ролей Высоцкого - поэт Гудзенко, Гитлер

Ряд ролей Высоцкого - поэт Гудзенко, Гитлер

Там царская ложа посредине. Я говорю:
- Вот тут хорошо.
- Вас не спрашивают!
И вот потом я вышел его встречать, подъехала машина, вышел Микоян, я пошел за ним. Он поздоровался. Потом его повели в какую-то отдельную комнату - они уже высмотрели, открыли, уже и чай накрыли. Я иду за ним, как они сказали, они - раз - дверь захлопывают. Меня не пускают. Я иду по фойе - ухожу, они меня хватают:
- Да идите же вы туда! Позвали вас.
Я - к ложе.
- Стойте тут!
Потом:
- Идите в ложу, садитесь за ним, как спросит - отвечайте.
А спросил он меня только, когда пантомима была:
- Это кто?
Я говорю:
- Черные силы.
- А вот эти руки, огонь?
- Это революционный огонь.
- Понятно.
Потом в антракте пошли чай пить. Меня опять у дверей остановили. Он позвал. А я тогда курил. Я говорю:
- Вы не разрешите закурить?
- А зачем вам курить? Лучше пейте чай. Хотите рюмку коньяку?
- Выпью, да.
- Что с вами, что вы такой мрачный?
И вот я ему рассказал про "Павших…" И он сказал:
- А что им там не понравилось?
Я говорю:
- Ну, видимо, фамилии их смущали.
- А почему, если еврей, что тут такого?
- Ну, это я не могу вам сказать. Им не понравилось. Они, видимо, решили по фамилиям, что это все евреи. И вот тут у них что-то в голове происходит, что - я понять не могу.
- Ну как не можете? Что они вам предложили?
- Ничего, они просто закрыли. Потом предложили заменить поэтов, но перепутали, кто еврей, а кто нет.
Микоян подумал и через паузу сказал:
- А вы их спросите - разве решения двадцатого съезда отменены?
- Я, конечно, могу их спросить, если они меня спросят. Но лучше бы вы их спросили?
И вот тут он единственный раз за всю встречу посмотрел на меня внимательно, на твоего отца, Петр.
P.S. А Микоян тогда был Президентом СССР.