Юрий Любимов — «Рассказы старого трепача» - 12 страница

* * *

Это довольно расхожая легенда, как вызван был Фадеев к Сталину. Он был в запое, его нашли, отмыли, привели в чувство, привезли. Сталин долго не принимал его, а потом Поскребышев сказал:
- Войдите, Ёсь Ссарионыч ждет.
Он вошел. Сталин листал "Роман-газету" с "Молодой гвардией", а рядом лежал Чехов - в знаменитом вишневом переплете. И он так с восторгом смотрел на Чехова и тут же с пренебрежением листал "Молодую гвардию". Потом сказал:
- Что ты тут намарал? Отвечай!
Тот начал, конечно, бедный, говорить:
- Я, Иосиф Виссарионович, хотел, как художник, показать энтузиазм молодых, хотел, как художник, подчеркнуть…
- Ты художник?.. Вот - художник, - поцокал: "ц-це-це" и снова - на Чехова. - Вот это художник! А ты, в лучшем случае, можешь намарать то, что мы тебе прикажем. Что ты тут намарал? Что какие-то мальчишки-девчонки чуть ли не войну выиграли? Пошел прочь!
И тот потом в слезах рассказывал Шолохову - на двоих они водяру глушили, - что первый раз видел в таком виде дорогого вождя и учителя. Но таких штук много рассказывали, и правда это или нет, трудно сказать. Поскребышев не оставил воспоминаний.
Твардовский рассказывал, что он как-то встретил Поскребышева - уже после всего - в доме отдыха высокопоставленном. И Твардовский ему говорит:
- Напишите, пожалуйста, - это ваш долг - как вы работали при Иосифе Виссарионовиче, просто день за днем. С чего начинался каждый день…
И вдруг тот зарыдал и говорит:
- Не могу я о ём писать! Не могу!
- Почему?
- А потому, что вот приходишь, - а Поскребышев был бритый, голова как бильярдный шар, - и вдруг он подманивает вот так пальцем указательным, ну бежишь, конечно, на полусогнутых. Вдруг он разворачивает чернила и выливает их на стекляшку стола, - стеклом стол покрыт у него, - и берет меня так и возит по этим чернилам, а потом говорит: "Пошел вон!" - так день начинался, и каждый день он что-нибудь выдумывал.
Не говоря уже об этой страшной новелле, которую все рассказывают, как он со списком во рту, в котором была его жена приговорена к расстрелу, вполз на коленях, плача. Сталин вынул изо рта список, подписал и сунул обратно. И тот уполз. А потом через неделю вождь сказал:
- Ну что ты ходишь с таким лицом, будто тебе жить не хочется? Бабы тебе не хватает? Придешь вечером, тебя будет ждать хорошая женщина, будет твоей женой. Лаврентий тебе подобрал.
И, говорят, что он пришел домой, и там была дама, которая сказала: "Я ваша жена", и что он с ней жил потом до самой смерти.
Может, это и выдумано все, но такие рассказы ходили. Они ходили и при жизни "вождя", но тихонько. Но, кстати, я не удивлюсь, если это правда. Страх действительно был, и все перед ним трепетали.
P.S. Я всю жизнь собирал о нем байки и хотел сыграть "корифея всех наук" на телевидении. Все обещали, восклицали: "О! Верим, это будет интересно!" - но этим все и заканчивалось.

* * *

Хотя "Молодая гвардия" так и не получила Сталинской премии, я все-таки удостоился этой "высокой" награды - перед самой смертью "вождя" - в 53-м году за "Егора Булычева", где играл роль Тятина. Интересно, что выдвинул меня не театр, а художники Кукрыниксы.

Юрий Любимов в роли Тятина "Егор Булычев"

"Егор Булычев" - Тятин (Сталинская премия), 1952–1953

Примерно в то же время я репетировал пьесу "Крепость на Волге", где Ульянов играл Кирова, а я играл какого-то грузина. Потом я уехал сниматься к Пырьеву в "Кубанских казаках", и Рубен Николаевич был недоволен, что я ушел, потому что ему понравилось, как я хорошо сразу читал с акцентом с грузинским всю роль. Роль была средняя, но и пьеса кошмарная, конечно. А запомнилось мне это совсем по другому поводу.
Мы были где-то далеко, на гастролях, может быть, в Омске - я уже не помню. Мы всю ночь пели цыганские романсы и пили с Михал Федоровичем Астанговым, с Моновым, с Хмарой. Был такой актер Хмара, брат которого эмигрировал с первой студией МХАТа, организовал там цыганский хор, и жили они поэтому неплохо, выступали по ресторанам. И наш Хмара, который был в Вахтанговском театре, знал уйму цыганских романсов. Был с нами и другой артист, который прекрасно играл на гитаре.
Началось все роскошно: нам замечательно накрыл стол какой-то повар, когда мы пришли после спектакля, и мы начали свои певческие концерты устраивать: кто кого перепоет с цыганскими романсами. И вот под утро все уже разошлись, а мы с Михал Федоровичем Астанговым, уже окончательно "осовев и обсовев", допивали почему-то из каких-то стаканчиков для бритья - не знаю, почему - то ли унесли у нас все. И Михаил Федорович говорит: "Подожди, Юрихон, - он меня звал Юрихон, - подожди, сейчас мы Рубена позовем". И он позвонил, а уже надо было на репетицию скоро идти, через час, и вошел Рубен Николаевич, элегантный, подтянутый, и увидел всю эту картину. Михал Федорович бросился навстречу его обнимать: "Рубен, дупа моя дорогая!" - а он здоровый, большой был, обхватил его и, пока он его обхватывал, упал и заснул. И Рубен Николаевич очень рассердился и сказал: "Как вам не стыдно, молодой артист! До какого безобразия вы тут, понимаете, замечательного артиста довели, вот он лежит без движения, а у вас репетиция со мной через полчаса!" И потом сразу говорит: "А где коньяк-то?" - и гордо удалился.
Я с трудом оттащил Михал Федоровича на кровать и думаю: "Что же мне делать?" И встал под ледяной душ и простоял я, наверно, полчаса. И, конечно, пришел в себя абсолютно. Причесался, оделся и явился на первую читку с ролью в руках. А видимо, Рубен Николаевич предупредил:
- Вот посмотрите, в каком виде явится молодой артист.
А я явился как стеклышко. И он совершенно обалдевший был. Я вошел, ни на секунду не опоздав, причесанный, бледный несколько. И он сказал:
- Ну так. Прочтем давайте пьесу.
И я сразу начал читать с акцентом, чем опять поразил всех, а я уже насобачился говорить с грузинским акцентом, копировал всех, когда снимался Пятницей, и докопировался до того, что мне никакого труда не составляло читать роль с ходу и с небольшим акцентом. А она и написана была с небольшими оборотами грузинскими. И Рубен Николаевич сказал:
- Вот это старая школа! Вы меня покорили, Юрий Петрович. Первый раз видел… Как вы сумели? В таком состоянии вы были безобразном, но пришли и даже хорошо читали.
Я говорю:
- Под душем, Рубен Николаевич.
Он говорит:
- Вот, я буду приводить в пример, как нужно молодым держать традиции вахтанговцев.
И он приводил это как пример старых добрых традиций актерских - вот, молодой человек, а умеет себя вести: к репетиции пришел в форме, как полагается, и хорошо читал роль - молодец.
Он начал репетировать, потому что пьеса политическая, Киров! Но пьеса была паскудная, и ничего, конечно, не вышло. И когда к нему подходили:
- Рубен Николаевич, вы знаете, надо тут кого-то с ролей снять. Плохо уж очень играют.
- Да? А зачем их снимать?
- Ну, очень плохо получается.
- Да все равно бесполезно. Это все равно что при гангрене делать маникюр.

* * *

В спектакле "Все мои сыновья" я играл роль американского летчика Криса. Это была одна из лучших моих ролей. Мехлис, министр Госконтроля СССР, посмотрел этот спектакль, когда театр был на гастролях в Сочи. И он сказал: "А зачем это они вообще играют? Вот этот молодой актер - прекрасно играет, но зачем? Это же наши враги. Но я бы мечтал, чтоб у нас были такие летчики. Так он болеет за свои воздушные силы, что отца бьет". А там сюжет, что отец промышленник продал моторы бракованные и брат мой родной разбился. И там была целая партия этих машин. А они вместе летали с братом в полку: один прикрывает, а другой ведущий. И Крис видел смерть брата. И в сцене с отцом и матерью он понимает, что отец эту партию поставлял: "Без тебя были неприятности, чуть не расстроили все мои дела финансовые, это клевета, глупость, ерунда". И Крис говорит: "Как! Я же был в этой части, где случились эти катастрофы". В общем, слово за слово, он понимает, что это отец все сделал. И он в исступлении раза два ударил его кулаком по голове, чуть не убил. Отца играл Плотников - замечательный артист. И все он боялся, что я его убью. И поражались, что я когда с ним репетировал, все ему говорил:
- Николай Сергеевич, вы так сядьте, чтоб рядом была спинка дивана. Публика-то не видит, а я буду бить по спинке дивана. Во-первых, я кулак не отшибу, а потом и вас не убью. Да вы не волнуйтесь, я не ударю же вас по голове.
- Ну, ты в ажиотаже стукнешь чуть правее.
А я левша, я левой бил. А один раз я действительно так живо представил себе эту картину, как он меня обманул. И потом, мне было тридцать лет, я был как бык здоровый после этих армий. И я как на него пошел, и он испугался, побелел, бедный, думал, что я его убью. Ну, и я его лупил, и тут Мехлис и смотрел. И зал стал потом бурно аплодировать. И Мехлис сказал:
- Вот враг наш, отца родного не пощадил.
Ну и потом он мучается, конечно, что он ударил отца. В общем, лихо написана пьеса. И меня в райком потом в Москве уже вызвали: "Как же вы, кандидат в члены партии, так опустились, что врага нашего сделали героем?"

* * *

Я любил играть роль Бенедикта в "Много шума из ничего". Эта роль очень сочная, яркая. Там есть все. Ну и потом играть Шекспира чрезвычайно интересно. Как говорил мне покойный Борис Леонидович Пастернак: "Наверно, как приятно играть великих писателей! Вот когда вы играете Шекспира, он, наверно, прямо как… как на крыльях вам помогает лететь…" Он был своеобразный очень человек, но, наверно, это было наивно, потому что это помогает, если тебе удалось хорошо играть, а часто классические роли играются плохо и скучно.

Юрий Любимов в спектакле Много шума из ничего роль Клавдио

"Много шума из ничего" - Клавдио, 1950

На "Много шума…" очень хорошо реагировала публика, а актеру всегда приятно, когда так реагируют. Перевод был хороший. По-моему, Щепкина-Куперник переводила. Шекспир - это традиция в русской литературе. Его безумно любил Пушкин, его очень любил Достоевский.
Но Толстой ненавидел его. Он считал, что это несерьезно, ерунда какая-то. Видно, его раздражало, что почему-то весь мир кроме Толстого еще занят и Шекспиром.
Зачем Шекспир, хватит одного Толстого. А Николай Робертович Эрдман называл его ласково - Чудила.
Меня срочно ввели в эту роль, когда Рубен Николаевич Симонов уже не мог играть, ему было трудно, а нужно было ехать на гастроли, по-моему, в Польшу, в Чехословакию. Рубен Николаевич ко мне благоволил и хотел, чтобы я играл. И в общем я имел успех в этой роли, публика очень хорошо принимала.
У артистов принято считать, что, подумаешь, ввод, надо свое создать, а вводиться в чужой рисунок… "не я же играл эту роль, значит, я должен по-другому все сделать". Я считаю это глупостью, ибо спектакль же не будет переделываться оттого, что приходит другой артист. Спектакль создается довольно сложно, у каждого спектакля, как и у человека, своя судьба. И свое рождение особое.

Юрий Любимов в спектакле Много шума из ничего роль Бенедикта

"Много шума из ничего" - Бенедикт, 1952

И вот на этом вводе я обидел Рубена Николаевича.
Я разгримировываюсь у себя - мы в одной артистической сидели - я был завтруппой театра, он был художественный руководитель - начальство, и вот артисты прибегают, говорят:
- Сам, сам идет к тебе. Смотрел спектакль, идет к тебе.
Я разгримировываюсь и у рукомойника моюсь мылом.
Он входит.
- Ну что я должен вам сказать? Я вас поздравляю. Очень вы хорошо это сделали. И мне понравилось. Молодец. Хорошо очень играете. Я рад, что я вам дал роль свою, - так торжественно все это объявляет, а я все моюсь - ну, вежливо, конечно, стараюсь быть в настроении данного торжественного момента передачи роли старого мастера молодому артисту. И вдруг меня, как черт за язык - это бывает со мной довольно часто, - и я говорю:
- Рубен Николаевич, ну подумаешь, чего особенного-то, исполнил ваш рисунок да и все.
И он вдруг рассердился:
- Мальчишка, понимаете ли! Я пришел сказать вам добрые прекрасные слова, а вы не поняли. Рисунок-то какой сделан! Это надо же уметь его исполнить! Это большую похвалу я вам делаю, а вы не понимаете! И даже просто охота пропадает растить вас дальше. - И ушел.
И только потом я понял, что он действительно прав, а я дурак. Потому что нехорошо так пришел старый артист, от души, так сказать. Ведь он должен был что-то преодолеть в себе, чтобы подняться и в своей любимой роли похвалить меня. В театре же очень всегда все ждут, что скажет Сам.
Этот случай я часто рассказываю актерам и молодым студентам. В 96-м году я хотел восстановить "Тартюфа" в молодом составе, также как и "Пугачева", и "Доброго человека…", чтобы играли молодые люди, студенты. И они тоже начинали мне говорить: "Но мы по-своему…" Я всегда говорил: "Что значит по-своему? Вы должны уметь владеть рисунком роли, исполнить такой рисунок, который делает с вами режиссер, - это входит в вашу профессию - вы должны уметь это делать". И приводил пример с Рубеном Николаевичем. Говорил: "Я такой же был дурак, как вы, и так же не понял это и обидел старого мастера. На что он совершенно справедливо мне и сказал, что так себя не ведут приличные люди".
P.S. Так что, видите, в этом шутливом рассказе есть смысл профессиональный.

* * *

Я играл по 25 спектаклей в месяц, по 30 спектаклей в месяц. И все огромные роли. Я играл Бенедикта, Сирано, "Два веронца". Один день Бенедикта, другой Сирано, третий день Шубина, четвертый день Кошевого Олега, пятый день Треплева в "Чайке". Иногда меня по ночам судороги сводили от перенапряжения. Тогда я еще не знал, что пить надо магнезиум, а не водку.
Но я всю жизнь играл в репертуарных театрах. А когда в Англии я ставил "Преступление и наказание", актеры шесть недель подряд играли каждый день один и тот же спектакль. И они изменились все физически. Они все похудели, какие-то воспаленные глаза у них были.
Это очень тяжелый труд. Тем более играть одну и ту же пьесу. Очень тяжело.
Но они держали уровень. У наших такой выучки, к сожалению, нет.

* * *

В "Турандот" я играл какого-то "мудреца дивана", потом мы пытали Калафа.
Калафа, по-моему, тогда играл Шахматов, уже не Завадский. А Юрий Александрович уже был в своем театре. Да-да, потому что совершенно неожиданно вдруг меня пригласили к нему, сказали, что с вами хочет познакомиться Юрий Александрович и пригласить вас в театр к себе. Он хотел, чтоб я играл Ромео у него, он ставил "Ромео и Джульетту". А я тогда был довольно-таки молодым оболтусом, и Завадский - он был рафинированный господин, убеленный сединами, его шутливо называли "седая девушка", тогда пьеса шла о дружбе с Китаем "Седая девушка", - говорит:
- Я бы хотел вас пригласить в театр.
Я говорю:
- Благодарю вас…
- Ну, я надеюсь, что вы будете успешно работать у нас.
Я говорю:
- Юрий Александрович, я, к стыду своему, не видел у вас спектаклей. Разрешите, я посмотрю и потом вам скажу.
И больше - все. На этом разговоры закончились. Бестактно. И мне говорили:
- Что ты так! Нельзя ж так разговаривать.
Я говорю:
- Но я действительно не видел, куда же я пойду?
Ну вот. А потом мы с ним подружились, с Юрием Александровичем. Он приходил на Таганку, и дальше у нас с ним были очень хорошие отношения. Мы с ним встречались много, а потом так сложилось, что перед смертью брата я все ходил к нему в Кунцевскую больницу, а Юрий Александрович умирал там же, в этой же Кунцевской больнице. Умирал он человеком, обеспокоенным судьбой и государства, и искусства. И мы даже с ним наивные письма сочиняли - должны же они наверху чего-нибудь понять. Видите, даже и он, умирая, ничего не понимал, и я, уже битый-перебитый, тоже думал:
- Ну все-таки, может быть, написать последний разок?
А Петр Леонидович Капица всегда говорил:
- Нет-нет, ничего писать не надо. Это бесполезно. Сталину я писал, и он отвечал. А эти даже не отвечают. Поэтому, Юрий Петрович, бесполезно писать. Вот по телефону позвоните, если уже совсем плохо. Может, помогут они.

Юрий Любимов в спектакле Два веронца роль Валентина

"Два веронца" - Валентин, 1952

Я и с Марецкой много беседовал, и с Бабочкиным. Беседы были у нас - и серьезные, и шутливые. И многие мхатовцы ко мне хорошо относились: и Марков, и Зуева, и Грибов - то есть старики - именно за искусство на Таганке, казалось бы столь отличное от мхатовского. Видите, значит, это глубокие традиции, как вот, предположим, Станиславский принимал "Турандот" всей душой, искренне радуясь за ученика, так и у них, у стариков, было какое-то доброе отношение ко мне и уважительное.

* * *

Я познакомился с Борисом Леонидовичем Пастернаком. Привез меня к нему Рубен Николаевич Симонов. Просто взял меня с собой. В это время я репетировал "Чайку". Но в перспективе должен был репетировать Ромео в переводе Бориса Леонидовича. И это посещение на меня произвело очень сильное впечатление - его личность, как он читает стихи, как он разговаривает.