Благотворительный фонд
развития театрального искусства Ю.П. Любимова

Юрий Любимов: «Век большого одичания» (2002)

— Мы живем уже в XXI веке или пока находимся в тамбуре? 

— В тамбуре, конечно. 

 — В чем выражается «тамбурность» нашего существования? 

— Я думаю, в старом устройстве головы. Очень трудно приходится в новых условиях, если вас все время воспитывали на других принципах и воспитывала тоталитарная система. Знаете, я и себя-то на «староголовности» ловлю. В системе, устройстве общества случился поворот на 180 градусов. Только в теории легко понять, что теперь ты сам отвечаешь за себя, привычки-то у нас были воспитаны другие. Есть люди, которые решили сами строить свою судьбу. Но даже им всячески мешают. Мы не готовы к нормальному, спокойному обсуждению проблем, диалогу. У нас нет желания помогать друг другу. 

После удара семнадцатого года мы очень долго очухивались. Я не хочу сказать, что все было так уж безнадежно. Было очень много и честных людей. Но — гнилая система. Эта система еще требует изучения: что же при ней делается с людьми. Положение очень непростое. Общество устало. Нужна передышка. 

 — Что мешает теперь наладить жизнь? 

— Я регулярно сталкивался с высшими чиновниками советской бюрократии. Знаю их методы работы. Нынешние чиновники очень напоминают прежних. Когда у меня закрывали «Живого», говорили: «За частушки». Мы с Можаевым обещали другие написать. И они, и мы понимали, что идет игра. Привычка к такого рода играм никуда не делась. Мы ничего не договариваем, многое скрываем. Вопрос: откуда стартовый капитал у олигархов? Ответ: известно, откуда. И этим все кончается!.. Если бы в стране была действительно сильная оппозиция. .. А у нас — Жириновский, игра в оппозицию, карманная оппозиция.

 — Система создает людей или люди систему? 

— Люди создают. Чтобы было легче управлять. 

 — И создают те, кем будут управлять? 

— Я так не считаю. Когда либеральный путь не выводит государство из тупика, пытаются решать проблемы при помощи властных структур. Это легче. Наш Коба, в отчаянии наверное, — хотя ему не очень сложно было расстреливать и убивать, — вынужден был за двадцать минут опоздания штрафы чудовищные вводить и под суд отдавать. Хочет ли сейчас кто-то взобраться на место Сталина? Эта опасность все время есть, поэтому по-прежнему действует народная формула: лучше уж этот, чем тот. 

 — Но есть же и какие-то позитивные изменения? 

— Я много езжу по миру, бываю на постсоветском пространстве. Недавно вот был в Венгрии. Там тоже с большим трудом освобождаются от старых привычек. Я как-то воспрял духом, когда матери стали защищать своих детей от истребления на разных войнах. Но — появились наркомания, проституция, прочие новые напасти, которые стали бизнесом, куда вкладывают миллиарды. 

 — В этих напастях как раз вас, интеллигенцию 60-х, и обвиняют, мол, за что боролись… 

— Ну да: «вы раскачивали строй»… Обвинять просто. А у нас, вместо того чтобы работать, ведут разговоры о поиске национальной идеи, которая объединит и заставит работать. Это смешно — навязывать национальную идею. Она сама обнаруживается, самой нацией в трудные минуты. А то — как у Оруэлла, переписывают историю или оставляют ее полуправдой. Смотрите, как скверно относятся — какой бы он ни был, с какими бы ни было недостатками — к Александру Исаевичу (Солженицыну. — Г. О. ). Всех подряд обливают помоями. Ростроповича вот обидели крепко, он даже хотел вовсе не приезжать в Россию. Почему такая тенденция: унизить, растоптать? Откуда она, как не из совка? 

 — Один из представителей новой элиты, «владелец газет, пароходов», не так давно про шестидесятников сказал, что, мол, государство им все дало, а они его — цитирую — «обосрали». Вы замечаете: через частную собственность, сквозь демократические реформы опять вылез на руководящие посты человечек в мундире, по-животному не понимающий, а потому и ненавидящий свободу? 

— К сожалению — да, но это воспитание. .. Это, наверное, естественно. 

 — Представители новой элиты люди не старые… 

— Но они воспитаны своими отцами. Недавно слушаю — какой-то министр говорит, что прежде мы ставили во главу угла семью, это, мол, ошибка, теперь поставим вперед школу. Опять крайность. Та же традиция — из одной крайности впадать в другую. Значит, система не отлажена, как и прежде. 

Хотя все же есть какой-то прогресс в головах. К примеру, когда я работал в Эстонии, то видел, как умные и образованные предприниматели возрождают деревню. Покупают поместья, восстанавливают их и оздоровляют среду. Даже местных людей за свой счет от пьянства лечат — у эстонцев ведь та же беда. 

 — В России вы видели хоть один такой пример, когда люди стремятся обустроить то, что вокруг них? 

— Я лично не наблюдал, но есть, наверное. Признайте, как бы то ни было, а сейчас лучше, чем прежде. Хотя бы меня вот не трогают. 

 — Нет проблем с властью? 

— Пока театру не мешают. У них есть более важные дела: кино по-прежнему очень важно, с вами, газетчиками, надо разбираться. А главная мания — телеящик. Который, как говорят американцы, для дураков. Нынешнее политическое и прочее шоуменство в «ящике» напоминает мне старый анекдот про лозунг «60 лет советскому цирку». Помните? Лозунг пришлось снять, потому что народ уж очень смеялся. В любом случае ситуация сегодня лучше, чем тогда, когда вместо обсуждения реформ Политбюро решало, выгнать Любимова из страны или нет. 

 — В этой улучшенной ситуации телевидение стало наконец записывать ваши спектакли? 

— Профессионально — нет. Сняли «Бориса», но я ругался, увидев, что получилось. Потому что нельзя так быстро перевести спектакль на телеязык. К юбилею Александра Исаевича сняли «Шарашку», но еще не показывали. Я против. Телевизионщики и хотели бы сделать свою работу хорошо, но у них нет возможностей. Снимали скоропалительно, а так нельзя. Я работал на ТВ, знаю. 

 — Взамен партийной цензуры пришла цензура денег? 

— Я в театре как-то справляюсь, мэрия помогает. 

 — Театр остается своего рода разновидностью наркотика, способом ухода от действительности… 

— Вы знаете, смотря какой театр. Я старался создать другой… 

 — А мы шли к вам, чтобы вырваться из совковости. 

— Я сам не принимал ее, потому и хотел сделать другой театр — другой эстетики, других взглядов, другого ощущения мира. Приходили люди, которые задыхались в этом совковом мире, они получали какой-то, как теперь говорят, кайф. Им казалось, они соучастники этого странного предприятия, вот кончится спектакль, и их заберут… Теперь этого нет. Выбор огромный, идите куда хотите. Нам бы помнить, что мы только и гордиться можем, если говорить серьезно, культурой. Смотрите повеселее и пободрее. 

 — Теперь другой зритель? 

— Сейчас, если совсем грубо сказать, зритель более отупел в общей массе. Он стал менее восприимчив, чем тогда. То ли от трудностей жизни, то ли просто «не врубились». Но это опасная практика. И это, в общем, во всем мире происходит.

 — Почему вы не ставите оперы в России? 

— У нас не поставил ни одной, за кордоном — тридцать. Знаете, и здесь действует старая совковая формула: свой человек — чужой человек. Социалистическое сознание. В нашем оперном театре есть подобная корпоративность, я там чужой. А Большой стал просто каким-то монстром на потеху миру. 

 — Вы не ставите в последнее время современных авторов — нет достойных? 

— Я должен думать, что мне хочется сделать на старости лет. Это — «Фауст» в переводе Пастернака. Я почувствовал, что мне надо это сделать. Так же я делал «Мастера и Маргариту». 

 — Но когда вы выбирали Абрамова или Можаева, то мыслили теми же категориями. 

— Просто мне понравились произведения.

 — Сегодня нет таких, которые нравятся? 

— Мне некогда много читать… 

 — Заполним графу «Итого» в вердикте XX веку. 

— Век потрясений, большого одичания, грабежей, массовых репрессий.

 — Уныло. А прогноз на XXI? 

— И в искусстве, и жизни вообще нужны другие формы. Форма существования человека была нарушена в СССР, человека переделывали, а это глупость. Наверное, будут прорывы. Но пока мы пятнадцать лет топчемся, озираемся. 

Справка «Известий» 

Любимов Юрий Петрович родился 30 сентября 1917 года в Ярославле. В 1934 году был принят в студию МХАТ-2. В 1936 году поступил в Театральное училище при Театре имени Евгения Вахтангова. Окончил училище в 1940 году и был призван в армию: с 1941 по 1946 год служил артистом Ансамбля песни и пляски НКВД. С 1946 по 1964 год — ведущий артист Театра имени Вахтангова. На сцене этого театра сыграл более 30 ролей. За роль Тятина в спектакле «Егор Булычев и другие» Юрию Любимову присуждена Государственная премия СССР 1952 года. С 1941 года снимался в кино. С участием Юрия Любимова снято 18 фильмов, в том числе два — великим Александром Довженко. В своем дневнике Довженко сделал запись: «Мне все больше и больше нравится Юра Любимов. Его роль еще впереди». Преподает в Театральном училище имени Щукина. В 1963 году ставит со студентами 3-го курса спектакль «Добрый человек из Сезуана» по Бертольду Брехту — он станет первой постановкой любимовской Таганки. 

Дата рождения театра — 23 апреля 1964 года. С этого момента начинается стремительный и мощный режиссерский взлет Любимова. В Театре на Таганке он поставил 38 спектаклей, Таганка стала «островом свободы в несвободной стране» (Н. Эйдельман) и к середине семидесятых годов превратилась в один из театральных центров мира. 

Юрий Любимов поставил 25 новаторских оперных спектаклей на лучших сценах мира, он стал крупнейшим оперным реформатором столетия. В 1977 году советские власти сорвали готовившуюся в парижской «Гранд-опера» постановку «Пиковой дамы» Чайковского (музыкальная редакция А. Шнитке, дирижер Г. Рождественский). 

В 1980 году умирает Владимир Высоцкий, и театр ставит спектакль, посвященный памяти артиста, — власти его запрещают. Запрещена и следующая (1982 г.) постановка Юрия Любимова — пушкинский «Борис Годунов». В 1983 году запрещены репетиции булгаковского «Театрального романа». В марте 1984 года Юрий Петрович Любимов освобожден от должности художественного руководителя театра. 11 июля 1984 года его лишают советского гражданства. «Мир облагодетельствован его изгнанием» — так будет оценена работа Юрия Любимова на Западе. 

В мае 1988 года Любимов приезжает в Москву и восстанавливает «Бориса Годунова». 23 мая 1989 года ему возвращают советское гражданство. 

Ирина Антонова, директор ГМИИ им. А. С. Пушкина: 

Хожу на Таганку с самого начала, когда-то была и в общественном совете театра. Творчество Юрия Петровича — пример преодоления режима, возраста, обывательских представлений о театре. Помню, как потрясли меня «Деревянные кони» с блистательной Аллой Демидовой. Люблю я и «Мастера и Маргариту», и «Гамлета», и «Десять дней, которые потрясли мир», и «Доброго человека из Сезуана». Нравятся мне и последние спектакли Юрия Петровича — «Шарашка», «Маркиз де Сад». В связи с Любимовым часто говорят об острой театральной публицистике. Но сегодня отпала необходимость преодоления режима, а Театр на Таганке все равно сохранил и свою живость, и свою необходимость. 

Андрей Вознесенский, поэт: 

Юрий Петрович — член жюри моей премии имени Бориса Леонидовича Пастернака. Работает очень хорошо, читает много новых сочинений. На недавнем вручении премии в Большом театре он рассказывал, как мы познакомились. Это было на даче у Пастернака, Любимов и Людмила Целиковская поздравляли поэта с днем рождения с большим букетом сирени. В те времена Юрий Петрович был первым героем-любовником Театра Вахтангова, играл Ромео, Целиковская — Джульетту, и аура их отношений освещала весь спектакль. Любимов был необыкновенно красив, много занимался физкультурой (кстати, он и сейчас в прекрасной форме.) Помню захватывающий поединок Ромео с Тибальдом. Актеры бились так яростно, что сломалась шпага и отломанный конец перелетел в зрительный зал, попав между мной и Пастернаком. Мне было пятнадцать лет, я смотрел больше на Пастернака, чем на сцену. Символично, что шпага вахтанговского Ромео связала нас — великого поэта, Юрия Петровича, меня. Потом на Таганке шел «Гамлет» в переводе Бориса Леонидовича, играл Высоцкий. Ставил Любимов и мою поэзию.

Первое отделение спектакля было поставлено с актерами, во втором выступал я сам. Так появились «Антимиры» с музыкой Высоцкого, Хмельницкого, Васильева, и я стал неплатонически дружить с Таганкой. Спектакль жил своей триумфальной жизнью, я выступал только на сотых, двухсотых представлениях. Они завершались банкетами, куролесили до утра — совсем по-любимовски. 

Другой спектакль по моим стихам и поэмам — «Берегите ваши лица» прошел всего три раза, в нем Высоцкий пел свою знаменитую песню «Волки», постановку быстро запретили. Это был один из самых красивых спектаклей Таганки. Все представление на сцене лежало большое зеркало, в финале актеры его поднимали, и зрительный зал видел свое отражение. Все были потрясены. Любимов — не только политический режиссер, он настоящий революционер метафоры. Политика ушла, а эстетические открытия останутся на века. 

Записала Елена Губайдуллина

2002