Благотворительный фонд
развития театрального искусства Ю.П. Любимова

Что богини, что гражданки… (Российская газета, 21.04.2004)

23 апреля Театру на Таганке исполнится 40 лет. Режиссер, художественный руководитель Театра на Таганке Юрий Петрович Любимов к юбилею готовит премьеру спектакля по мотивам творчества обэриутов «Идите и ост

Российская газета

— Юрий Петрович, вас называли режиссером-диктатором. При этом говорили, что за все время работы вы не уволили с Таганки ни одного актера. Вы действительно не подписали ни одного приказа об увольнении?

— Да нет, были такие приказы — от недуга российского… Но если человек исправлялся, я его возвращал, если он был талантлив. А если нет, с удовольствием освобождался.

— Скажите, вы до сих пор признаете только одну диктатуру — диктатуру режиссера в театре?

— Свой строй в театре я бы лучше назвал просвещенной монархией.

— Но главным условием для творчества вы по-прежнему считаете свободу?

— Безусловно. Если театром руководит просвещенный человек, у него свобода осознанная. Режиссер должен думать о том, какая физиономия у существа, которое он возглавляет. Злое это лицо или оно притягивает внимание, и люди хотят на него посмотреть: что же это за театр такой и чем он отличается от других?

— Почему тогда многие люди, которые в прошлом считали себя диссидентами, сейчас вдруг заговорили о необходимости цензуры?

— Каждый ищет только свою тропку, а не большую дорогу… На большой дороге обычно убивают друг друга.

— Тогда давайте разграничим свободу и вседозволенность. У вас есть граница, которую вы никогда не переступите?

— Это граница моего вкуса и граница жанра, которым я занимаюсь…

— … и в рамках которого вам когда-то удалось сломать сознание целой страны.

— Я не собирался никого ломать. Я просто, прочтя Брехта, который тогда для нас был как инопланетянин, начал думать, как его можно поставить. Я преподавал в Вахтанговском училище, предложил это на кафедре, на что получил возражение: Брехт — автор, далекий от России, через него нашу эмоциональность и духовность никак не передать, но если уж я так настаиваю, то можно попробовать сочинить со студентами спектакль «Добрый человек из Сезуана»…

А надо сказать, к тому времени я уже был заслуженным артистом и лауреатом Сталинской премии. Зря документы переменил на Государственную, — сейчас бы раритет имел. Мне три раза приказывали поменять, но можно было бы наврать, сказать, что потерял, да и все. Но была такая дисциплина…

— А эзопов язык был?

— У меня не было. Это высокое начальство говорило про нас всех: держат фигу в кармане. За мной все записывали. У меня в кабинете висело семь проводов. Однажды, рассвирепев, разрезал провода, запер кабинет и ушел на выходные. Когда вернулся, все было аккуратно восстановлено, все семь проводов висели на месте. Они, видимо, решили: ну нервный, хрен с ним, починим. .. А как по телефону все разговоры прослушивали — прямо в трубку хохотали.

— Вас просто любили…

— Любили… Материально бы когда помогли — так нет же.

— Вы дело свое видели?

— Только в руках у Гришина, первого секретаря московского горкома партии, когда он вызвал меня для проработки и сказал, что я сделал из своего рабочего кабинета какой-то сортир. А по поводу надписи Вознесенского он сделал замечание, которое вошло в историю. Андрей первый на стенке после «Антимиров» размашисто расписался: «Все богини, как поганки перед бабами с Таганки». Гришин сказал, что «Там этот тип написал: все гражданки, как поганки перед бабами с Таганки, оскорбив тем самым всех женщин Советского Союза…» Я потом Андрея разыгрывал: а член-то политбюро лучше тебя срифмовал…

— На этих стенах ведь сейчас есть и автограф Владимира Путина.

— «Ни времени, ни пространства — один восторг, это Таганка!» С ходу он написал. Правда, долго выбирал место. Все посмотрел, узрел даже Березовского, Чубайса, итальянцев… Предпочел подписаться под Пушкиным — у нас его портрет висит.

— А как у вас сейчас складываются отношения с властью?

— По принципу: продавец и покупатель, будьте взаимно вежливы. А если серьезно, Владимир Владимирович приезжал в театр на день рождения Высоцкого. Также он меня первый поздравил с днем рождения, когда мне исполнилось 85. Рано утром зазвонил телефон, и женский голос очень вежливо поинтересовался: Юрий Петрович, вы не могли бы поговорить с Президентом? Я думал, меня кто-то разыгрывает — в нашей театральной среде это могут.

Видимо, наш Президент любил Высоцкого. Его многие любили. Меня ведь дети вождей часто спасали, когда отцы гневались. Говорили: да что вы так взъелись, мы ходим туда, нам нравится…

— В те годы ведь закрыть театр для властей было раз плюнуть…

— Они это и делали. Хотели сломать мою знаменитую стену — подвезли шар, но мы сели и сказали: ломайте, а мы будем сидеть. Они хотели не то что здание — наш поиск сломать. Перечеркнуть то, что я, предположим, в зрелом возрасте, в 45 лет, бросил свою актерскую профессию. Об этом мало вспоминают, но тогда мне говорили: ты сумасшедший, зачем тебе это нужно — играешь и играй.

— Вам удалось вернуть хотя бы часть разворованного архива?

— Часть находится в ЦГАЛИ, а то, что разворовано, — то разворовано. Когда я был «антисоветским», мою квартиру опечатали. Мы так и уехали. У меня был и второй отъезд, про который никто не знает, — когда все это безобразие с театром началось и достигло полной силы, я уехал из России. Гавриил Попов, он был тогда мэром, прислал мне письмо: «Юрий Петрович, пейзаж Москвы без вас я считаю неполным, я был бы рад, если бы вы вернулись, и мы с вами заключили другие условия вашей работы здесь». Потом артисты прислали телеграмму, что они могут мне собрать деньги на билет. Я посмеялся: они думали, что у меня нет средств приехать сюда. Как они были оторваны от реальной действительности! Но в виду того, что инициатором телеграммы была Маша Полицеймако, удивляться нечему. Артисты особенным умом-то не обладают. Извините, я тоже артист. Но это им и не требуется — часто с умным актером лучше дела не иметь.

Всякие периоды были в моей жизни: и советский, и антисоветский. Я всю жизнь прожил в этой стране. Родился в Ярославле, а в Москве я живу 82 года. Были перерывы. Но я считаю себя гражданином этой страны и живу по ее правилам. Я однажды спросил Лужкова: простите, Юрий Михайлович, а зачем вы мне помогаете, по каким причинам? Возникла пауза, потом я услышал то, чего никак не ожидал: «А вы знаете, по лицу». Подобные ответы остаются в памяти навсегда…

— Как будете отмечать юбилей театра?

— Премьерой. Я не любитель юбилеев. Однажды, когда я уехал и работал в Финляндии, мне туда Ельцин прислал поздравление. И вместе со всей свитой посол пришел на репетицию в театр. А финны этого не понимают — они испугались: посол рвется на сцену, пускать его, нет? Я спрашиваю: они с арестом пришли? — Нет, с букетом цветов. — Тогда тем более пусть войдут, чтобы не было обострения отношений. ..

«Свой человек»

— Юрий Петрович, расскажите, как вы в молодости чуть не убили Пастернака.

— Борис Леонидович пришел с Андреем Вознесенским в Вахтанговский театр. Целиковская играла Джульетту, я — Ромео. Я был довольно молодым, а для Ромео, может, и старым уже — 37 лет. Спектакль, надо сказать, был весьма средний. Перевод Пастернака прекрасным. Но он был необыкновенным человеком в смысле того, что действительно жил всегда в своем мире… И вот во время дуэли с Тибальтом кусок моей шпаги отлетел и вонзился в кресло между Пастернаком и Вознесенским. Борис Леонидович потом пришел с кусочком, сказал: ну вот, вы меня чуть не убили. А Вознесенский забрал этот обломок шпаги себе на память…

— В репертуаре Театра на Таганке были Пастернак, Достоевский, Брехт, Мольер, Шекспир, Гете, Булгаков, Пушкин, Еврипид, из наших современников — только Солженицын. Вы не изменили своего мнения о том, что лучше Александра Исаевича никто не пишет и не имеет большего значения для России? Современную отечественную драматургию вы не признаете?

— Дело не в этом. Я просто считаю, что наша проза сильнее. Я хотел поставить Вампилова «Утиную охоту», когда он появился на горизонте, но мне запретили. Мне многое запрещали… А то, что сейчас появляется, вроде наших бесчисленных сериалов, у меня никакого интереса не вызывает. Есть же какой-то уровень, и зачем заниматься тем, что несовершенно. Ведь вот взяли и выбили целый пласт культуры, уничтожив обэриутов. Мы не имели ни Беккета, ни Ионеско, ни Стравинского, ни Малевича, ни Кандинского, ни наших блистательных архитекторов. Все вымела ленинско-сталинская метла. И мы с вами сели на басни Михалкова.

Я в какой-то мере всегда считал себя вольным человеком. Но я отстаивал свои спектакли, и только. Ни с кем не воевал, никого ни в чем не агитировал. Мне пришили ярлык, что Театр на Таганке — политический театр, но это неправда. Возьмите мой репертуар — Достоевский, Пушкин, Чехов. Мне предложили поставить «Мать», я подумал за лето и сказал, хорошо, «Мать» я поставлю. Потом они ее закрыли. Они мне предложили «Что делать?», я поставил «Что делать?». Даже это умудрился, и что удивительно — публика ходила! Но чиновники и «Что делать?» запретили. Начали делать замечания, все вырезать, чистить. Я говорил: это же неприлично, Ленин сказал, что его это произведение буквально перепахало. Не любовный же треугольник его перепахал — Инесса, он и Крупская, а идеи Чернышевского, Добролюбова… В общем, как всегда начал свою идиотскую полемику вести. А когда они меня душили окончательно, я писал жалобы, как и положено. Люди, которые любили театр и составляли речи для вождей, в хорошую минуту жалобу подчеркивали, чтобы меньше было читать, и пред светлые очи представляли: может, можно помочь, собственно, за что его колошматят? Люди к нему ходят. Ставит он «А зори здесь тихие. ..», «Мать», «Десять дней», — наш человек, а его все бьют…

— Когда предают ученики, это, наверное, пострашнее, чем когда предает власть. У нас от перестройки осталось много формул. Одна из них: два МХАТа, три «Таганки», когда все живое делилось.

— Я извещал господина Ельцина, как мог, через те же пункты, система ведь та же осталась. Писал, что вот сейчас вы позволили развалить театр, а дальше то же самое ждет и всю Россию, так же будут кругом ее раздирать. Но он не откликнулся, хотя я знал, что мои письма доходили. Видно, не до меня было.

— Вам лично много мужества и времени потребовалось, чтобы простить людей?

— У меня уже возраст крайний. На кого обижаться, кого, чего мне бояться? Вот разве только что жены? Но она все понимает.

Вегетарианец

— Про вас писали, что выше театра вы цените семью.

— Это придумали артисты в своем эгоизме и беспрерывном бурлении. Если бы я их не любил, я бы театром не занимался. А они говорили: он то уедет, то приедет, да как же нам быть. Но уезжал я весьма редко. Меня выпускали только раз в год. Такой был закон. Даже когда у меня сын за границей родился и я хотел новорожденного на руки взять, мне сказали: вы уже там были. Я взорвался: у вас же соглашение есть, почему венгры ездят сюда, а мы не можем? Вы и тут нарушаете — одно объявляете, другое делаете? Только после скандала меня выпустили, и я увидел Петю. Есть такая традиция, что отец должен взять новорожденного и вынести его на своих руках…

— Ваш сын за 10 лет сменил 33 школы в разных странах, и слово «мама» сказал по-венгерски. На каком языке вы с ним общаетесь? Чем он сейчас занимается?

— Сейчас он приехал сюда, хочет побыть с родителями-стариками. Занимается маркетингом. Знает пять языков, родной у него английский. Он может работать везде. И он понимает одну вещь, на которую мы не обращаем внимания. Что хорошую работу надо искать, найти и уже держаться за нее. Но — материально. Наш сын, например, играет в футбол, и гораздо больше души он вкладывает, когда болеет за свою любимую венгерскую команду. Даже в университете он писал работу «Психология фанатов».

— За вашим образом жизни, здоровым меню тщательно следит жена Каталин. Известно, что 25 лет назад из-за нее вы бросили курить, отказались от мяса. Более того, вашей супруге и в театре за рекордно короткие сроки удалось навести порядок. Но, выполняя основную организационную работу, Каталин никакой должности в театре не имеет и зарплаты не получает. Считает, что помогать мужу за деньги нельзя. И все же, не справедливее бы с вашей стороны было все-таки назначить ей какое-то жалование за круглосуточное служение Театру на Таганке?

— С нашими людьми, чтобы они про меня говорили: мало того, что он тут, старый сыч, засел, так он еще и жену сюда пристроил! Боже сохрани! А зачем мне это жалование в 10 тысяч рублей, какое максимум я могу ей положить? Она, во-первых, за такие деньги и работать-то не будет. Я бы мог оформить пенсию в Германии, я там столько работал. Или в Израиле, я же гражданин Израиля и Венгрии. За границей за семь лет я сделал больше, чем здесь за двадцать. Такая плотность и интенсивность работы была. И их пенсии были бы гораздо значительнее наших заработков в театре.

— А квартира в Иерусалиме у вас сохранилась?

— Сохранилась, почему же, я за нее заплатил. Я тогда много зарабатывал.

— Связи с «Габимой» вы поддерживаете?

— «Габима» стала таким театром проходным: придут, сыграют и разбегутся. Вы думаете, там что-то осталось от Вахтангова?

— Можно ли сейчас вообще говорить об израильской режиссуре? В связи с недавней массовой эмиграцией из России?

— Там есть один неплохой театр — «Гешер». Когда они только приехали, я им сказал: вам все равно придется играть на иврите, иначе вы будете, как в заповеднике. И они играют на иврите, на русском лишь иногда. Сборов это больших не дает.

— А как сегодня финансируется Таганка?

— Город помогает. Лужков.

— Спонсоров сейчас трудно найти?

— Всем трудно, не только мне. На сорокалетие Театра на Таганке ни одного спонсора не нашлось! Не родились у нас еще новые меценаты. А те, которые есть, — спонсоры политические, мы же политизированное государство. Те условия, на которых они предлагали свои деньги, мы не приняли. Поэтому остались без ничего.

— У вашего нового спектакля по текстам Хармса, Заболоцкого, Крученых, Введенского резкое название: «Идите и остановите прогресс». Прогресс — это зло?

— Это Малевич сказал, имея в виду то, что прогресс неизменно оборачивается регрессом. Вот мы с вами и живем: чего взорвут, когда взорвут, кого, за что…

— Вы собирались ставить «Бесов», пришли в «Современник» на премьеру Вайды. Как вы думаете, бесы уже покинули Россию?

— Да что вы?! Это наш дорогой Лев Николаевич думал, что это фельетон злободневный. А фельетон идет по всему миру и развивается. Такая бесовщина вокруг, разве вы сами не ощущаете? Живем, как в Чикаго. Но почему у нас у всех такая преждевременная улыбка благополучия? Как будто мы ничего не видим. ..

Ирина Корнеева, 21.04.2004